Чего я точно не хотела, так это идти после работы гулять. Александр стал вести себя странно, видимо, потому, что я не проводила с ним столько времени за пределами офиса, сколько ему хотелось. Иногда я ловлю на себе его взгляд, когда он смотрит на меня из своего тесного кабинета-весь такой печальный, полный надежд, напоминая собаку, которая принесла хозяину поводок в зубах, чтобы тот повел ее на прогулку. Он мне нравится, но не слишком сильно, поэтому я не слишком беспокоюсь по этому поводу. На улице холодно и сыро – началась оттепель, снег и лед тают, оставляя город и раскрывая всю красоту нашей гигантской пепельницы, полной окурков, мусора и собачьего дерьма. Я подумала, что даже к маме сегодня не пойду, но услышала сообщение от отца на автоответчике, в котором он просил меня сразу приехать в больницу, говорил, что Мхаири и Калум уже там. Мне не понравился его голос. Я быстро переоделась, почти подпрыгивая от волнения, и выбежала на улицу.
Когда я добралась маминой палаты, она выглядела так, будто тонет в собственной постели. Со всеми этими повязками она напоминала мумию, которая лежит в египетской гробницы. Я уже собираюсь заговорить с ней, и вдруг останавливаюсь, застывая от страха: это - не моя мама. Я понимаю, что зашла не к тому палаты, и молча шагаю, куда надо. В этой палате уже точно лежит моя мама, но выглядит она совсем как ее бедная соседка. Она пластом лежит на матрасе, будто сдутый воздушный шар. Отец сидит у нее, его худые плечи дрожат, он задыхается. Он совсем бледный, его тонкие усы сбриты с одной стороны. Я киваю ему и склоняюсь над мамой. Ее глаза, мертвые и стеклянные, похожи на глаза моего игрушечного медвежонка. Она незряче уставилась в потолок. То, что осталось от ее тела, до краев наполнено морфином, я сомневаюсь, что она вообще замечает меня, когда я целую ее в бумажную щеку и чувствую на себе ее зловонное дыхание. Она гниет изнутри.
Входит медсестра, она кладет руку на плечо моего отца.
- Она умирает, Дерек, - мягко говорит она.
Он хватает руками мамину чахлую ладонь и умоляет:
- Нет ... нет ... Сьюзан ... нет ... только не милая моя Сьюзи ... только не она ... Не так все должно было закончиться ...
Я помню, как он часто напевал ей эту песню - «Милая Сьюзи», по традиции, когда приносил ей завтрак в постель по воскресеньям. Я приближаюсь к ней и шепчу: -Я люблю тебя, мама. Говорю это снова и снова этому кожаному мешку с костями и опухолями, завернутыми в бинты в области груди, которую ей удалил хирург. Я молюсь Богу, чтобы со мной никогда, никогда такого не произошло.
Отец кладет ей голову на живот, и я глажу его густым, колючим черным волосам с проседью, похожей на призраков, которые бродят среди живых.
- Все будет в порядке, папа, - тупо говорю я. - Все в порядке. Я понимаю, что не называла его папой с тех пор, как мне исполнилось десять.
Где-то в глубине кровати, под одеялом, мама едва заметно вздрагивает и перестает дышать. Я не видела ее последнего дыхания и рада этому. Мы немного выжидаем в полной тишине, и отец взрывается криком, он стонет, как раненое животное, а я чувствую вину за ужасное облегчение, которое радостной волной накрывает меня. Это существо - больше не моя мама, она даже не узнавала нас из-за лекарств, которыми ее обкалывали врачи. Теперь ее больше нет, ей больше не больно. Но когда я понимаю, что никогда больше ее не увижу, мое сердце сжимается от боли.
Мне двадцать один год, и я только что видела, как умерла моя мать.
Мой маленький братик Калум и сестренка Мхаири заходят в комнату, они убиты горем. Они неодобрительно смотрят на меня, как будто я у них что-то украла, когда папа встает и обнимает меня и Мхаири. Он выглядит как человек, который уже одной ногой в могиле. Затем он подходит к Калуму и хочет его тоже обнять, но Кал отталкивает его и смотрит на кровать.
- Мама ... - спрашивает он. - Мама умерла?
- Сейчас она в лучшем мире, нашей маме не было больно ... Не было больно ... - повторяет отец.
Брат качает головой, как бы говоря: «Она болела раком четыре года, пережила двойную мастэктомию и многократную химиотерапию - конечно, ей было больно».
Я хватаюсь за металлические поручни в ногах кровати. Смотрю на вентиляционное отверстие в стене. Пластиковый стаканчик на тумбочке. Пару тупых рождественских писем на полке у окна. Концентрируюсь на чем угодно, лишь бы не смотреть на труп. Думаю о тайном фонде маминого морфина, который я принесла ей из дома.
Затем я снова его забрала, оставив его на своем туалетном столике. На черный день. Боялась, что они, врачи, заберут его у меня. Они должны нам по крайней мере это.
Я забираю Мхаири, мы выходим покурить.
- Нам нельзя больше курить, - говорю я ей. - Особенно после того, что случилось с мамой.
- С нами в любом случае случится то же, - отвечает Мхаири, молчаливые слезы бегут по ее лицу, она выглядит такой несчастной. - Нам тоже отрежут сиськи, и мы будем умирать так же ужасно. Поэтому зачем отказывать себе в этом удовольствии?
- Еще неизвестно, случится ли такое с нами!
- Это передается по женской линии!
- Неправда! Иди сюда, тупень, - говорю я и занимаю ее. - Нам надо присматривать за нашими мальчиками, нам с тобой. Мама хотела бы этого. Сама знаешь, какие они беспомощные. Видела папины усы? Господь Всемогущий!
Она болезненно смеется, но потом вдруг прячет лицо в ладонях и начинает плакать. Я чувствую на ней аромат «Коко Шанель» - именно этот парфюм я «потеряла», когда переезжала от них. Маленькая воровка. Но в такую минутку не надо ей это говорить.
Выходят Кал и папа, но я хочу уйти от них. Погулять с Александром или, пожалуй, посетить Джонни. Потрахаться или разжиться героином - делать что угодно, только бы убежать из этой больничной ловушки. Мы стоим на пороге целую вечность, вспоминаем маму. Затем мы идем на улицу и останавливаем такси. Они втроем садятся в машину, и папа опускает окно.
- Ты не поедешь с нами? - жалобно спрашивает он.
Ему так больно, что я почти решаю, остаться, но этого не произойдет.
- Нет, я поеду домой спать, мне завтра рано вставать, а еще нужно закончить всю бумажную работу. Получить свидетельство о смерти, все такое ...
Александр или Джонни ... Хуй или героин ...
Отец открывает дверцу, тянется ко мне и обнимает.
- Ты - хорошая девочка, Элисон ... - говорит он со слезами на глазах.
Я никогда раньше не видела, чтобы он плакал. Мхаири пытается его успокоить, а Калум смотрит в другое окно, только бы не видеть нас.
- Спокойной ночи, - тихо говорю я, ускользая из его холодных, мокрых объятий. Такси едет. Я вижу, как они удаляются от меня, и вдруг мне хочется их остановить.
Но вместо этого я иду в сторону Толкросс.
Хуй или героин ...
Когда я захожу в подъезд Джонни, то вижу Мэтти, мерзкого и грязного, который украдкой выходит из дома. Я подхожу к нему:
- Что-то случилось?
Он испуганно оглядывается, эта маленькая, коварная змея.
- Э-э-э ... Эли ... Нет ... Просто заходил к Джонни.
- Тогда, - предлагаю я ему, указывая на поломанный домофон на подъезде, - проведи меня.
- Хорошо, - осторожно соглашается он, и мы идем по лестнице в квартиру Джонни.
Затем Мэтти просит меня стать напротив глазка, а сам звонит в дверь.
- Сука, меня он больше не пускает, - тихо шепчет он.
- Я тебе - не троянский конь, - отвечаю я ему, потому что он очень меня раздражает, но вдруг дверь открывает Рэйми. Он одет в футболку с надписью «Я родился под путеводной звездой», но эти буквы не фабричные, он сам сделал их из голубого пластика и криво наклеил на футболку.
- Покрась свой вагон , - почему-то говорит он и приглашает меня войти, но видит Мэтти и упрекает его голосом одной женщины из телевизора, которая дрессирует собак: -