Сестра молча следила за моим приближением.
— Для меня война — это шанс доказать другим, что я чего-то стою. Да, это эгоистично, но так было всегда. Это шанс вырваться из этого замкнутого круга, где меня постоянно пытаются принизить. Я вернусь с наградами, с победами, и тогда меня, наконец, начнут уважать! Признание нужно заслужить. А чтобы заслужить — нужно действовать, а не сидеть, сложа руки. И потом, Маш, знаешь, что самое страшное? Это когда ты живешь и понимаешь, что от тебя ничего не зависит. А там, на фронте, каждый твой поступок, каждое твое решение может изменить ход событий, спасти чью-то жизнь. Это ли не настоящее признание?
У меня сбилось дыхание. Марья смотрела на меня, словно на привидение. Наверное, в тот момент я и была на него похожа. Я сжала кулаки и направилась к выходу. От нервного напряжения захотелось курить.
— Богдан давно подписал мне ходатайство. Скоро пойду в военкомат, — отчужденно бросила я на последнем вздохе.
— Подожди! — послышалось сзади. — Я тоже пойду на фронт.
Я обернулась к Марье и едва заметно усмехнулась, пока она не видела.
— Тебе нечего делать на фронте.
— Как это нечего? Я могу лечить раненых!
— Ты хоть немного можешь думать головой? — Я вернулась к подоконнику. — В Либерте и так врачей по пальцам пересчитать, медсестры — дефицит. А ты хочешь уйти, оголив тыл? Подумай о местных, Маш! Ты же вроде бы радеешь за благополучие Либерта, как наследница, а сама готова бросить все.
— Все понятно, ты отказалась от наследства, чтобы погеройствовать и бросить меня здесь одну. Теперь у тебя развязаны руки, а я — обуза-наследница. Единственная. — Марья направилась к двери.
Я смущенно смотрела ей в спину, чувствуя, как раздражение поднимается волной.
— Маша, стой.
— Что еще? — резко бросила она, не оборачиваясь.
— Сейчас и так непросто. Ты злишься, я понимаю. Да, сорвалось. Бывает.
— «Бывает»? А что тут понимать? Ты, как всегда, решаешь все за меня. Тебе плевать, что я думаю, что чувствую.
— Не плевать, — сухо ответила я. — Просто… Я не могу здесь оставаться. Мне здесь… паршиво.
— Так уезжай! Кто тебя держит? — Марья остановилась у двери. — Но не думай, что я буду сидеть и ждать тебя. Я тоже хочу быть полезной.
— Есть другие варианты, — возразила я, стараясь говорить спокойно. — Ты можешь организовать здесь помощь. Собирать необходимое для фронта. Ты знаешь местных, у тебя есть возможности… Ты можешь сделать больше, чем я с винтовкой в окопе.
— А ты можешь остаться, и мы сделаем все вместе!
Я отвернулась к окну. Снова спор, обиды, как по накатанной. Я поклялась себе, что не допущу этого.
— Маш… Пожалуй, ты права. Мы обе на взводе. Давай возьмем паузу. Подумаем. Вместе. Как-нибудь выпутаемся. Давай вернемся, обсудим спокойно.
Долго и утомительно мы перебирали варианты, словно перетягивая канат — каждое предложение встречало сопротивление. В конечном счете, компромисс был найден: я отправлюсь в соседнюю деревню навестить Руслана Фокина, товарища юности. Быть может, он сможет предложить выход из этого тупика. Телефонная связь оборвана, а потому личная встреча — единственная возможность. Смысл этого визита казался мне туманным, но Марья ухватилась за эту идею, иного выбора у меня не оставалось. Я заметила, как при упоминании имени Руслана ее движения смягчились, а взгляд оживился. Ей тоже не терпелось увидеть его, но обстоятельства требовали, чтобы кто-то остался в Либерте. Не возражая против встречи с другом, я быстро собрала необходимые вещи и запрягла лошадь. Дорога предстояла неблизкая, а в нынешние неспокойные времена сама мысль о вызове автомобиля казалась нелепой. Да и кто осмелится сунуться в такую глушь, после того как предыдущий водитель высадил меня на самой окраине? Не то, что немецкие захватчики…
Бессонница стала моей постоянной спутницей с тех пор, как я оказалась в этом аду. Едва забрезжил рассвет, я тронулась в путь. Туман еще не успел окутать окрестности Либерта плотной пеленой, и сквозь утреннюю дымку проглядывали очертания полей. Где-то вдали шумно крикнула ворона, напоминая чей-то отчаянный плач. Память подкидывала самые внезапные воспоминания, связанные с этим звуком...
Вот сейчас, от стука копыт бодрой лошади, вспомнился мерзкий скрипучий голос майора Горбунова:
— Комиссарова, опять ты все испортила! Протокол составлен с нарушениями, свидетель на тебя в суде покажет пальцем! Кому ты нужна в следствии? Сидела бы в операх тихо, кофе разливала!
Он вечно ходил за мной по пятам, как назойливая муха, ища, к чему придраться. Я молчала. Стиснув зубы, переделывала бумаги, снова шла на допросы. Мне было не до него. Тогда я вела дело об убийстве старухи-торговки, и единственная свидетельница — ее соседка, затюканная жизнью женщина лет сорока — боялась всего на свете и молчала как рыба.