Я потратила три дня. Не давила, не угрожала. Приносила ей то чаю, то свежие булки, молча сидела с ней на кухне в ее жеской коммуналке, курила, смотрела в окно. Говорила о постороннем, незначительном. О том, какая гадость эта манная каша, которую дают в столовой. О том, как подорожали нитки.
На третий день женщина вдруг расплакалась и выложила все, что видела. Назвала убийцу. Я вышла от нее с протоколом допроса, у которого не было ни единой процессуальной ошибки.
А на утро меня вызвал к себе начальник отдела. Майор Горбунов стоял рядом, довольный, с лицом «я же говорил».
— Комиссарова, — начал начальник. — Дело торговки раскрыто. Задержали. Свидетельница дала исчерпывающие показания, благодаря вашему... терпению. Поздравляю. Приказ о вашем переводе в следователи подписан. —Но, товарищ начальник, она же... — выдохнул Горбунов.
Я повернулась к нему, а не к начальнику. Смотрела прямо в его побледневшие, сморщившиеся глаза. Внутри все пело от торжества, но на лице не дрогнул ни один мускул.
— Вы свободны, товарищ майор, — сказала я ровным, спокойным голосом, в котором не было ни злорадства, ни злобы. Только холодная, железная уверенность. — Ваши замечания более не требуются.
Я развернулась и вышла из кабинета, не дожидаясь ответа, оставив за спиной гробовую тишину. Скрип двери навсегда похоронил его беспомощный вздох.
Я провела ладонью по лицу, смывая наваждение прошлого. Поездка к Руслану обещала быть куда проще, чем тот разговор. Что-то знакомое зашевелилось внутри — та самая решимость, что гнала меня вперед тогда, в смоленском отделе.
Следователь уголовного розыска. Как же быстро я рассталась со своим званием.
Разлом
Медленно, словно нехотя, лошадь переступала по податливой от влаги земле. Я позволила ей идти в своем темпе, чувствуя ее усталость так же остро, как свою собственную. В голове роились мысли, спутанные, словно грива лошади после долгой скачки: война, как черное клеймо на мирном небе, странный страх за Марью, внезапно осознанный и острый, и леденящая душу тревога за Богдана, где-то там, на передовой... И этот бесконечный путь, в который я пустилась в поисках хоть какой-то определенности. Солнце, словно расплавленное золото, заливало окрестности, но его тепло не могло растопить проблемы, скованные льдом. Голова гудела от жары, а может, от понимания, что все, на что я надеялась, обратилось в пепел.
Уговаривать Руслана идти на фронт, наверное, не придется… Нужно лишь напомнить ему, каким он был когда-то. Вместе мы, безусловно, принесем больше пользы, чем поодиночке. По крайней мере, сейчас эта мысль кажется единственно верной. Он никогда не оставался в стороне, когда другим нужна была помощь, всегда был готов отдать последнее. Его наивность порой граничила с простодушием, но чувство справедливости в нем было обострено до предела. Тревожит лишь время, пролетевшее со дня нашей последней встречи. Не изменился ли он? Война ведь меняет людей, это я успела понять. Вдруг он стал осторожным, расчетливым, научился думать только о себе? Вдруг страх сковал его сердце? И стоит ли мне вообще его уговаривать? Не пытаюсь ли я переложить на него часть своей ответственности, приглушить собственные сомнения?
Наконец, мои глаза увидели его — деревянный дом, любовно обихоженный, словно пропитанный запахом свежего хлеба и травяного чая. Крыша, немного просевшая от прожитых лет, лишь подчеркивала его обжитость и гостеприимность. Совсем не то, что холодный Комиссаровский дом, где даже воздух казался спертым и безжизненным. Сверив адрес с ровными буквами Марьи на клочке бумаги, я подъехала ближе, привязала лошадь, чувствуя под пальцами шершавость дерева, и тихо постучала, словно боясь разрушить хрупкое очарование этого места, предвкушая тепло и понимание.
На порог вышла Наталья Петровна, мать Руслана. Ее глаза сразу же просветлели, словно солнце выглянуло из-за туч:
— Дашенька, это ты?!
Она заключила меня в теплые объятия, пахнущие свежей выпечкой и душистыми травами:
— Проходи, проходи же! Руслан, гляди, кто приехал!
Встреча с Русланом волновала меня, ведь мы не виделись целую вечность. Но искренняя радость Натальи Петровны немного успокоила меня и заставила улыбнуться.
Я крепче сжала в руках дорожную сумку, пока Наталья Петровна, воркуя, усаживала меня за стол. Взгляд скользнул по комнате: в углу висел портрет отца Руслана, освещенный мерцающим пламенем двух свечей. Строгое лицо в военной форме, пронзительный взгляд, устремленный куда-то вдаль, словно предчувствовал грядущую беду. Окна украшали легкие белые тюли, колыхавшиеся от малейшего дуновения ветра, а на подоконнике теснились горшки с алыми гвоздиками — такими же, как те, что пышно цвели во дворе. Казалось, здесь царил покой, островок тишины в бушующем океане войны. Но глаз, наметанный на детали, уловил едва заметные признаки беспокойства: на полу, возле кресла, лежал обрывок газеты со сводками с фронта, скомканный в нервном порыве. Рядом валялся карандаш, которым, видимо, пытались что-то подчеркнуть. Легкий запах жженого сахара, едва уловимый, но выдающий поспешность, с которой здесь совсем недавно пили чай, второпях забыв о содержимом на огне. Война еще не добралась до этих мест, но ее дыхание уже чувствовалось в каждом уголке этого дома, нарушая привычный ход жизни, наполняя сердца предчувствием беды.