В их доме я была лишь однажды. После окончания школы Руслан перевез мать в родовое гнездо, где прошло его младенчество, — место глухое и укромное. Семья жила там до трагической гибели отца. Он погиб на охоте — нелепая случайность, оборвавшая жизнь. После этого Наталья Петровна словно надломилась, постарела в одночасье. Улыбка не исчезла с ее лица, но в ней появилась натянутость, словно она постоянно сдерживала рвущиеся наружу слезы.
Женщина суетилась по кухне, создавая видимость уюта. Она двигалась быстро и ловко, словно танцевала, и в каждом ее движении чувствовалась привычка и сноровка. У нее были темные волосы, контрастирующие с очень светлой кожей, и большие глаза, в которых, казалось, отражался весь мир. Я немного завидовала ей — ее умению справляться со всем в одиночку, ее энергии и оптимизму, которые она, казалось, излучала даже сейчас. В детстве мы часто сталкивались на улице, ведь их старый дом стоял всего в паре домов от нашего, и я проводила много времени с Русланом. Но с его матерью у меня были какие-то натянутые, сугубо соседские отношения, однако нам приходилось общаться. Мне всегда казалось, что она видит меня насквозь, и это немного пугало.
Внешне Руслан казался тихим и неприметным. Черные волосы, унаследованные от матери, всегда немного прикрывали глаза, скрывая его истинные мысли. Но Наталья Петровна часто говорила, что в нем течет кровь отца — человека сильного и независимого. Он отлично учился, но не стремился к славе и признанию. Ему была чужда суета большого города. Он выбрал свой путь — тихий и скромный, но, как мне казалось, полный скрытой силы и внутреннего достоинства. Чем он занимался в округах Либерта, оставалось для меня загадкой, ведь в нем сокрушалось много талантов, но я чувствовала, что это что-то важное, что-то, что делает его по-настоящему счастливым.
Наталья Петровна щедро долила мне молока в чай:
— Пей, пей, подкрепись с дороги. Сейчас Руслан выйдет, я его никак не дозовусь, все в своей мастерской возится, увлечен, как всегда, — она тепло улыбнулась. — Заработался, наверное, совсем.
Она говорила охотно, словно давно ждала слушателя.
— Спасибо вам большое.
— Ох, измучилась, наверное, с дороги, бедная девочка, — вздохнула Наталья Петровна и присела напротив, поправляя платок на голове. — Давно же ты у нас не была. А что привело тебя в Либерт?
— Отец умер, Наталья Петровна, — ровным голосом ответила я, делая глоток чая. — Приехала дела улаживать, пока отпуск дали. Решила заехать, повидаться с вами.
— Ах, Дашенька, какое горе! Царство ему небесное, — Наталья Петровна покачала головой и сочувственно посмотрела на меня. — А я и не знала… Прими мои соболезнования. И чего это ты чай пьешь всухомятку? Я сегодня картошечки с мясом натушила, угощайся! С пылу с жару, только из печи.
Она подвинула ко мне тарелку с аппетитной картошкой, щедро посыпанной зеленью. Я посмотрела в окно: моя лошадь, умиротворенно пожевывая траву, стояла в тени дерева, пытаясь укрыться от полуденного зноя.
— А ты ж видела недавно шторм какой пронесся? Вот уж западня какая... Думала, все гвоздики мои с корнями унесет, а он только некоторые повалил. Ну, ничего страшного. Главное, что никто не пострадал.
Я перестала есть, с трудом сдерживая раздражение. Сначала по радио объявили о шторме, и Наталья Петровна слушала, затаив дыхание, переживая за свои гвоздики. А потом, сразу после предупреждения о ливнях и граде, прозвучало страшное слово: «Война». Но она, кажется, даже не заметила этого, проигнорировала, чтобы сохранить тихий островок спокойствия в своей жизни. Она продолжала говорить о цветах, словно ничего не случилось. Эта избирательная глухота, эта странная сосредоточенность на мелочах в момент всеобщего ужаса, пугала меня. Я поняла: в этом доме война — запретная тема. Точнее, ее просто не существует.