Руслан улыбнулся в ответ.
— Есть одна проблема, Даша…
— Что такое?
— Моя мама… Она, как ты заметила, не хочет говорить о войне, и она точно не захочет отпускать меня на фронт. Я пытался с ней говорить, но она даже слушать не хочет.
— Она же понимает, что тебя в любом случае могут призвать? Ты служил в армии.
— Да. Я вообще не понимаю, на что она надеется. Но ее можно понять.
— Послушай, я в любом случае еду в часть к Богдану. Он мне подписал документы… Если мы договоримся, то и ты пойдешь со мной! Помнишь Богдана?
— Тот, кто приезжал в Либерт, когда ты вернулась со службы?
— Да. Он сейчас полковник и очень хороший человек. С ним мы точно будем мочить немцев на фронте! Ты согласен?
— А у меня есть выбор? — улыбнулся Руслан.
— Отлично. Нужно только уговорить твою маму. Я думаю, она меня послушает.
Сумерки сгущались над одинокими домами, окрашивая небеса в тревожные оттенки багрового и серого. Закончив помогать Наталье Петровне с нехитрой вечерней уборкой, мы с Русланом, наконец, решились. Слова, которые предстояло произнести, лежали на языке тяжелым грузом.
— Наталья Петровна, — начала я осторожно, — нам необходимо поговорить. Это касается Руслана.
— Да? Я вся внимание, — в ее голосе прозвучала натянутая вежливость, скрывающая глухую тревогу.
— Вы, наверняка, слышали о вторжении, — продолжила я, стараясь говорить мягко, но прямо. — Германия напала на Союз. Вы понимаете, что надвигается всеобщая мобилизация?
Лицо Натальи Петровны исказилось, словно от внезапной боли. Она медленно осела на стул, словно лишилась костей. В глазах заметался испуг, но тут же она плотно прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать рвущийся наружу рыдания. Руслан, отстраненно наблюдая за происходящим, прислонился к дверному косяку. Лицо его выражало бессилие и усталость. Он давно махнул рукой на попытки переубедить мать.
— Это неизбежно, Наталья Петровна, — подчеркнула я. — И будет лучше, если Руслан пойдет добровольцем сейчас. Мы можем оказаться в одном подразделении, вместе будет легче. Да и не только мы… Почти все наши парни из Либерта собираются. Скоро отправка на передовую…
Ее дыхание стало прерывистым, грудь тяжело вздымалась. Глаза наполнились слезами, но слезами не горя, а ледяного отчаяния. Она оторвала ладонь от губ, и в ее взгляде промелькнула волна ненависти.
— Так вот зачем ты пришла… — прошептала она, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Забрать моего сына? Отдать его на растерзание этим… зверям?
Я поморщилась, но оскорбление не задело. Видела и не такое, слышала и похуже. В конце концов, передо мной стояла не враг, а сломленная горем женщина, запутавшаяся в собственном страхе. Я даже стала надеяться, что, если мне не удастся уговорить ее, то Руслан сам решит остаться дома.
— Я понимаю, как вам тяжело, — сказала я искренне. — Особенно когда он у вас один. Мы не хотим давить, Наталья Петровна. Мы просто… хотим, как лучше для всех.
— Лучше? — Она презрительно фыркнула. — Ты думаешь о нем? Ты знаешь, что такое война? Ты видела, как умирают люди?
— Видела, — ответила я твердо, глядя ей прямо в глаза. — И знаю, что лучше воевать, чем ждать, пока враг придет в твой дом.
Руслан оттолкнулся от стены.
— Мам, ну выслушай, — в голосе его прозвучала мольба, смешанная с раздражением. — Поверь, мне от этого не легче. Но если мы все будем прятаться по углам, то эта война никогда не закончится. Может, если мы сейчас дадим отпор всей силой… Может, это скоро закончится? — меня удивила неприкрытая настойчивость Руслана, словно он отчаянно искал возможность вырваться из этого места, подобно мне.
— Молчать! — взвизгнула Наталья Петровна. — Не смей мне перечить!
— Я не маленький мальчик, мам! — взорвался Руслан. — Я должен сам решать свою судьбу!
— Убирайся вон из моего дома! — закричала Наталья Петровна, обращаясь ко мне. — Уходи! Не смей больше переступать мой порог!
И, словно повинуясь невидимому сигналу, она отмахнулась от меня, как от назойливой мухи, и тут же бросилась в атаку, замахнувшись кулаком.
Не ожидая такой ярости, я едва успела выставить перед собой стул, преграждая ей путь. Удар пришелся по спинке, и стул зашатался.
— Мам, остановись! — крикнул Руслан, хватая мать за руки. — Прекрати!
— Отпусти меня! — вырывалась Наталья Петровна, продолжая сыпать проклятиями. — Она хочет отнять у меня последнее! Она хочет, чтобы я снова осталась одна!
Я отступила назад, стараясь держаться подальше от обезумевшей женщины.
— Хорошо, — произнесла я спокойно, — я ухожу.
Схватив сумку, я направилась к двери. Наталья Петровна продолжала кричать, но я старалась не обращать на это внимания. Я видела не просто истеричную женщину, а израненную душу, искалеченную горем и страхом. Её можно было понять, но жалость не должна мешать разуму. Её мир рухнул много лет назад, когда погиб ее муж, и Руслан стал для нее не просто сыном, а единственной нитью, связывающей ее с прошлым, с жизнью, которая, как ей казалось, еще имела смысл. Она боялась потерять его, боялась остаться совсем одна.