Меня словно магнитом потянуло к портрету. Подойдя ближе, я увидела, что рядом с холстом, прямо на раме, приколота небольшая вырезка из старого письма. Расписным подчерком Руслана сверху была подписана дата. Эти слова, написанные мной четыре года назад, словно стали основой для этого портрета, ключом к его замыслу. Руслан словно пытался выразить меня через них, увидеть мир моими глазами. Я даже не помнила, что когда-то писала такое…
Я взяла в руки пожелтевший клочок бумаги и прочла: «Руслан, иногда кажется, что жизнь — как та смоленская дорога: чем больше колея разбита, тем ярче в ней отражается небо. Не ищи легких путей — ищи те, что ведут вверх.»
Я замерла, пораженная увиденным. Тишина в мастерской стала оглушительной. Я обернулась к Руслану, который все это время следил за моей растерянностью. Слова казались жалкими попытками выразить то, что я чувствовала. Это было больше, чем просто восхищение. Благоговение перед талантом, перед умением видеть душу и переносить ее на холст.
— Это… невероятно, Руслан. Ты чувствуешь мир кожей и пишешь сердцем…
— Нравится? — он едва заметно кивнул на мой незаконченный портрет.
— Нравится? — эхом отозвалась я, — Он живой. Юный. Настоящий. Словно смотрит прямо в душу, даже не будучи законченным.
— Я начал его писать в тот день, когда объявили о вторжении, — Руслан словно погрузился в воспоминания. — В тот день я много думал о тебе. Пытался собрать твой образ из осколков прошлого. Ты повзрослела, Даша, стала серьезнее, глубже… Но я все равно написал тебя такой, какой помню.
Он задумчиво разглядывал картину, словно оценивал не свое творение, а меня саму. Будто я была экспонатом на выставке, а он — самым придирчивым и беспристрастным критиком.
— А эта вырезка… — Я провела пальцем по пожелтевшему обрывку бумаги. — Целых четыре года прошло…
— Твои слова тогда… воодушевили меня, — признался он. — Я просто вырезал их и сохранил. Интуиция подсказала, что не зря. Это ведь было твое последнее письмо из Смоленска.
Замешательство кольнуло меня. Стыдно признаться, но я совершенно забыла о Руслане. Четыре года молчания… И никакой веской причины, кроме собственной безалаберности. Руслан, казалось, не держал на меня зла. В его взгляде не было упрека. Он просто констатировал факт, как врач ставит диагноз.
— Когда я рисую, я думаю, — прервал молчание Фокин. — Каждая картина — это отпечаток моих мыслей. Светлых и темных, гениальных и… совершенно безумных. — Он вздохнул, обводя взглядом мастерскую, пропитанную запахом красок и скипидара. — Раньше здесь работал отец. Теперь я вселил в это место жизнь.
— Это потрясающе… Значит, этим ты живешь в окрестностях Либерта? Продаешь картины?
— Да, — просто ответил он. — Хватает на жизнь. Мама не жалуется.
В голове вдруг вспыхнула тревожная мысль. Если Руслана призовут, его мать останется одна. Безумная, как брошенная кукла, но все же нуждающаяся в заботе. И я не могу заставить его уйти, зная это.
Я вздохнула, собираясь с мыслями:
— Руслан, если ты правда горишь желанием пойти на фронт «за компанию», то лучше останься с матерью. Я не имею права тебя в это втягивать. Ты все хорошо обдумал?
— Даша, о чем ты говоришь? — Руслан подошел ближе, задев плечом холст на мольберте. — Мы все уже втянуты в эту войну.
Я оглядела мастерскую, пытаясь разгадать его истинные мотивы. Что-то в его взгляде, в его спокойном тоне настораживало.
— К чему такая перемена? Переживаешь за мою маму? — сдался он, приблизившись ко мне. — Даша, у меня есть деньги, чтобы мама жила на них. Я копил. Немного хитро... Но копил.
Я сделала вид, что меня ничего не смутило.
— Я рада, что у тебя есть сбережения. Это очень поможет твоей маме, — проговорила я, стараясь скрыть подозрения. Он заметно расслабился.
Шутливо, но крепко схватив его за воротник рубахи, я предостерегла:
— Смотри у меня, буржуй недоделанный. Только чур, без спекуляции! Иначе я прикрою твою лавочку.
Руслан наигранно сглотнул, встав на носочки, словно подвешенный: