Я согласно кивнула, обдумывая его слова. В его логике был смысл.
— Может, напишешь ей письмо в ближайшее время, пока мы в дороге, — предложил Руслан. — Расскажешь обо всем. Она все поймет. Может, она уже и передумала, кто знает?
— А если она прочитает письмо, и сама рванет на фронт? Отдельно от нас? — от усталости в голову лезли странные варианты развития событий.
— Да кто ее возьмет? — усмехнулся Руслан. — В военкомате тоже не дураки сидят. Они понимают, что Либерт останется без медицинской помощи. Тем более, может, даже такая больница пригодится для наших солдат. С боев их будут перевозить сюда. Для нее и так работа найдется. Только здесь.
— Есть еще одна причина, по которой ей следует остаться, — пробормотала я. — Но об этом я расскажу тебе как-нибудь потом.
— Хорошо, — кивнул Руслан. — Видишь, сколько аргументов за то, чтобы удержать ее на месте? Тебе не о чем волноваться, Даша. И не стоит доказывать очевидные вещи. — Он подбадривающе улыбнулся мне.
— Спасибо за поддержку, — я улыбнулась в ответ. — Я так и сделаю. Будь что будет.
— Правильное решение, — кивнул Руслан. — В любом случае, ты не виновата. Это все обстоятельства. Этого вообще не должно было случиться… К тому же, если бы не война, ты бы все равно уехала обратно в Смоленск. Она бы не поехала с тобой, верно?
— Конечно, нет.
Мы посмеялись, измученные тревогой, пытаясь отогнать дурные мысли.
— Тогда до завтра, — устало похлопала я его по плечу на прощание.
— Доброй ночи, — Руслан задержал взгляд на моем лице и, словно что-то ища, отвернулся к выходу.
Я проводила его взглядом и, повинуясь внезапному порыву, начала разворачивать картины лицом к стене. Хотелось спрятаться от чужих глаз, закрыться от мира хотя бы на несколько часов. И надеяться, что этой ночью мне все-таки удастся уснуть.
Я неловко опустилась на наспех устроенное ложе, облокотившись на узкий подоконник, и попыталась разглядеть хоть что-то в непроглядной ночной тьме, сродни той, что клубилась в моих мыслях.
Написать прощальное письмо Марье — мысль навязчивая, тревожная. Стоит ли излить на бумагу все то, что клокочет внутри, попытаться объяснить мотивы своего решения, раскрыть перед ней свои самые сокровенные страхи и надежды? Или это будет актом непростительной слабости, роковой ошибкой, которая перечеркнет все мои планы? Ведь я знаю, на что способна Марья: один ее взгляд, полный мольбы и отчаяния, одно проникновенное слово, и я дрогну, сломаюсь, отступлю. Она умеет искусно давить на жалость, манипулировать чувством долга, цепляться за меня, словно за спасительный круг, и я не смогу ей отказать. Останусь здесь, в этой богом забытой глуши, похоронив под спудом рутины свои амбиции и идеалы, предав саму себя.
Но еще страшнее другое: вдруг она, импульсивная и непредсказуемая, решит последовать за мной, поддавшись порыву юношеского максимализма или чувству вины? Этого нельзя допустить ни в коем случае. Ей не место в пекле войны, среди крови и страданий. Ее долг — здесь, в Либерте, среди людей, нуждающихся в ее помощи и поддержке. Именно она, наследница, обязана заботиться о будущем этой земли.
Но как убедить ее в этом? Как донести до ее сознания простую истину: мое место — там, на передовой, а ее — здесь, в тылу? Как уберечь от опрометчивого шага, который может стоить ей жизни? Единственный выход — написать. Написать так, чтобы каждое слово проникало в самое сердце, чтобы оно стало и приказом, и мольбой, и исповедью. Написать так, чтобы у нее не осталось ни малейшего шанса уговорить меня остаться, чтобы она даже не помышляла о том, чтобы последовать за мной. Письмо должно быть не просто прощальным, а предостерегающим, вразумляющим, пробуждающим чувство ответственности. Письмо, которое должно стать решающим аргументом в нашей заочной битве, определить не только мою судьбу, но и ее.
Тусклый свет керосиновой лампы, словно сговорившись с моими тревогами, отбрасывал на стены причудливые, зловещие тени. Встав, я приблизилась к мерцающему стеклянному колпаку, повертела лампу в руках, ощущая жар, обжигающий пальцы, и поставила ее на подоконник. Среди художественных принадлежностей Руслана — его красок, карандашей и бумаги — я отыскала пару чистых листов и тщательно обточенный карандаш, стараясь не злоупотреблять его художественным добром слишком нагло.