Передо мной лежал чистый лист, нетронутый, как снег в глухом лесу. Я пыталась подобрать слова, те самые, что смогут достучаться до сердца Марьи, смягчить ее обиду и злость. Написать письмо сейчас, перед кратким сном, измученным телом, казалось мне лучшим решением, нежели делать это в дороге, в спешке, когда мысли мечутся, словно стая перепуганных птиц. Сейчас у меня есть время, чтобы все обдумать, облечь свои чувства в правильные слова. Забыв об усталости, о слипающихся веках, я сосредоточилась, словно находясь на работе. И вот, карандаш в моей руке ожил, заскользил по бумаге, оставляя за собой тонкий, изящный след.
Керосиновая лампа, разгоряченная долгим горением, пылала жаром, словно маленький костер. Взглянув на пару скомканных, неудачных листов, брошенных рядом, я погасила светильник, погружая комнату в мягкий полумрак. Письмо было написано. Я корпела над ним так долго, что дождь успел стихнуть, и на подоконник заглядывал бледный свет луны. Открыв окно и вдохнув глоток свежего, прохладного воздуха, я принялась аккуратно, скрупулезно складывать лист, стараясь придать ему форму конверта. Вложив письмо внутрь, я почувствовала, как душу покидает тяжкий груз. Положив голову на подушку, рядом с заветным письмом, я мгновенно провалилась в сон. Голова была пуста, но тяжела от усталости, и это помогло мне встретить утро раньше, чем я ожидала. Мысли и тревоги, обычно неотступно преследовавшие меня, на этот раз оставили в покое.
Ночь, однако, не обошлась без ментальных мук. Примерно за два часа до рассвета я резко распахнула глаза и уставилась в гнилой потолок. В горле пересохло, дыхание стало тяжелым и прерывистым, холодный пот струился по виску. Мне приснилось что-то страшное, настолько тревожное и невыносимое, что мозг, словно милосердный страж, поспешил стереть это из памяти. Сердце бешено колотилось, а в голове, словно навязчивая мелодия, звучала лишь одна мысль:
А что, если Руслан нарочно хочет разлучить меня с Марьей, чтобы мы остались только вдвоем?
Утром, отбросив все сомнения, я проскользнула через скрипучую железную дверь и достаточно громко закрыла замок за собой, взяв все необходимое. Письмо для сестры покоилось на дне сумки, словно талисман, помогающий сохранить рассудок. Солнце только взошло, и вокруг царила такая тишина, что она казалась оглушительной. Мне даже стало стыдно за то, что я нарушила этот мирный покой своим появлением. Направившись к дому, я стала обходить его, но вдруг какое-то предчувствие подсказало мне, что Руслан выберется через окно. Остановившись, я прислушалась.
Так и случилось: оконная рама распахнулась с настолько свободной уверенностью, что на миг мне показалось, что это Наталья Петровна. Но я увидела короткие черные волосы и сонную, приветливую улыбку, и чарующая дымка, обволакивающая меня, рассеялась. Руслан ловко присел на подоконник, спрыгнул на землю, держа в руках небольшую проездную сумку, тихо прикрыл за собой окно и повернулся ко мне, произнося грустным шепотом:
— Мама всю ночь просидела у двери, там и заснула, — начал он, пока мы пробирались к моей лошади. — Я положил на стол деньги и огромный лист со словами, которые так давно хотел сказать. Мне полегчало.
Он выдохнул, а я мягко улыбнулась.
— Я тоже ночью писала письмо Марье. Говорить столько не в моем стиле, а написать — это совсем другое.
— Даже если бы столько можно было сказать, вряд ли бы нас выслушали и поняли. А теперь за нас говорит молчание и лист, исписанный тусклым карандашом.
Мне щемило сердце от жалости к тем, кто остался позади, к Марье и маме Руслана. Они не заслуживали этого разрыва, этой внезапной, жестокой перемены в их жизнях. Никто не заслуживал, чтобы война так бесцеремонно вторгалась в их судьбу, ломая привычный уклад, отнимая близких. Но война — ненасытный зверь, пожирающий жизни и чувства без разбора. Она не терпит колебаний, не дает времени на прощания и объяснения. Порой, чтобы устоять, чтобы не быть сметенным этой безжалостной стихией, приходится чем-то жертвовать, отрывать от себя часть души, платить горькую цену за право выбора. И надеяться, что эта жертва не окажется напрасной, что она поможет приблизить тот день, когда мир вернется, и мы сможем залечить нанесенные раны.
А если Марья ждет не нас обоих, а лишь Руслана? Что, если я для нее лишь средство, способ быть ближе к нему?
Либерт утопал в густом, молочном тумане. В тележке, подпрыгивающей на ухабах, я сжимала в руке пожелтевший конверт письма для Марьи. Руслан, ссутулившись, сидел верхом на лошади. Конь, обычно игривый и непоседливый, теперь шел тихо, будто разделял наше общее настроение. Лишь иногда встревоженно всхрапывал, словно чувствуя неладное. Когда впереди, словно маяк, забрезжил тусклый огонек, мы узнали в нем заброшенную церковь на холме — ориентир, указывающий путь к селу.