— Спасибо, товарищ сержант. — Я протянула руку. Он пожал мою ладонь в ответ, хоть и неохотно.
— Удачи вам, Комиссарова. Берегите себя.
Руслан тоже пожал ему руку, поблагодарив.
Мы с облегчением забрали документы и, выйдя из палатки, выдохнули. Впереди ждала неизвестность, но, по крайней мере, мы сделали все, что могли, чтобы быть вместе и сражаться плечом к плечу.
— Куда теперь? — обернулся ко мне Руслан, его лицо, обычно румяное, сейчас казалось серым.
— По идее, нас должны были на медкомиссию отправить, — я повела плечом, чувствуя, как прохладный воздух обжигает легкие. Туман, густой и влажный, поглощал нас, стирая очертания домов и прохожих.
Мы шли по центральной улице Либерта, мощенной булыжником, и делились первыми, сумбурными впечатлениями. На улице все чаще попадались люди, прощающиеся с родными. Женщины, судорожно цепляющиеся за рукава гимнастерок, дети, непонимающе глядящие на заплаканные лица матерей. Я неотрывно думала о Марье. Руслан, устав от моего молчания, мягко, но настойчиво убедил меня отложить передачу письма до вечера.
На сборном пункте, расположенном в наспех разбитом лагере на опушке леса, уже толпилось несколько десятков человек. Лица знакомые — виделись в Либерте, здоровались. Тех, кто должен был отправиться в стрелковую дивизию, оказалось немного. Несмотря на давящую, настороженную атмосферу, царившую в Либерте, здесь, вдали от церкви и ее призывного колокольного звона, чувствовалась какая-то обреченная беззаботность. Солдаты шутили, дурачились, обменивались крепкими рукопожатиями. Лейтенант, запыхавшись, выкрикивал отрывистые команды. С неестественным энтузиазмом и сарказмом нам сообщили, что из-за «непредвиденных осложнений, связанных с текущей военной обстановкой», нам придется заночевать здесь. Некоторые солдаты, то и дело, бросали на меня мимолетные взгляды, пытаясь привлечь внимание. Я не придавала этому значения. Других же перспектива ночевки под открытым небом явно не обрадовала.
Когда нас, наконец, распределили по палаткам, и в огромном военном шатре стало невыносимо душно и шумно, я, с улыбкой на лице и посмеиваясь над неуклюжими ухаживаниями солдат, сбежала на улицу. Хотелось глотнуть свежего воздуха и закурить. Ночная прохлада ударила в лицо, словно пощечина, возвращая к реальности. Вокруг было на удивление тихо и безмятежно. Словно и не было никакой войны. Холм, скрывавший село, утопал в безрассветной пелене, на вершине которого высилась церковь. Издали казалось, что ее старинный, но по-прежнему ослепительный золотой крест парит в воздухе, словно Бог зрит все. Единственное, что выдавало хоть какую-то жизнь в этой глуши. Я поежилась, завороженно наблюдая за парящей верой. Создавалось ощущение, что еще миг — и крест исчезнет в тумане и ночи. Но он продолжал наблюдать.
Я глубоко затянулась дешевой папиросой «Беломорканала» и устремила взгляд на речку, вытекающую из Либерта и змеящуюся в темноте. Небольшая ностальгия, теплота на душе… Внезапно мое внимание привлек силуэт, маячивший у мостика через реку. Сначала я подумала, что это часовой, но фигура не двигалась. Присмотревшись, я поняла — рыбак. Старик, безмятежно закинувший удочку и глядящий на темную гладь воды, словно ничего вокруг не происходило. Я осторожно подошла к нему, стараясь не спугнуть рыбу, ступая мягко.
Это оказался Эраст Заречный, отшельник, обитавший на самой окраине Либерта, чей покосившийся домик я заприметила еще в день приезда. Мы обменялись крепким рукопожатием, и я присела рядом с ним на покосившиеся перила мостика. Над Эрастом Заречным любила подшучивать местная молодежь, но при этом всегда бескорыстно помогала ему по хозяйству. Он был странным, но добрым и мужественным не по годам. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, излучало тепло и спокойствие. Старик тихо заговорил, обращаясь скорее к реке, чем ко мне:
— Выбрал я это место не просто так. Хотел посмотреть на тех, кто пойдет за нас воевать. Столько ребят молодых, да и постарше… Думал, может, и самому с вами пойти, — он вздохнул. — Да вот, рыбачу пока.
Я тихо усмехнулась и взглянула в его темные, как смоль, глаза.
— Не поздновато ли вам воевать? Вы же совсем старик.
— Да, я уже стар, — согласился он, — Но в опыте дело. Были бы молодые опытны, а старые глупы, зачем тогда старики на свете? Несправедливо это. Молодым порой ума не додают, чтобы и старикам место было. А если молодой умен, так недолго и живет… — Старик замолчал, погрузившись в свои мысли. Его слова, хоть и звучали странно, были наполнены какой-то глубокой, мудрой правдой. Я кивала, слушая уханье совы вдали и тихий шепот Эраста Заречного. Мне было интересно его мнение обо всем происходящем. Он даже поведал мне о Марье, моей сестре.