— Кстати, о моей сестре… — Я потянулась к карману галифе, чтобы достать письмо. Старик увидел конверт и прервал меня:
— Я знаю. Ты хочешь передать ей весточку о том, что уезжаешь на фронт. Хоть вы и не виделись давно, ты не могла оставить ее в неведении…
— Вы поможете мне передать ей это письмо, пожалуйста?
Старик принял конверт, и его лицо озарила теплая, чуть грустная улыбка.
— Конечно. Вернусь в Либерт через пару часов. Как только доберусь, сразу опущу его в почтовый ящик.
— Спасибо, — я почувствовала, как с плеч сваливается огромный груз. Словно переступила невидимую черту. Обратного пути больше нет. Теперь только вперед, на войну. И ни шагу назад.
— Я воевал в Румынии, в Первую мировую, — вздохнул старик, глядя куда-то вдаль. — Тогда я понял: если тебе в руки дали оружие, пусть даже в мирное время, — нельзя его выпускать.
— Нам тоже об этом говорили.
— Все воспринимают это слишком поверхностно. Я когда-то так же отмахнулся, и мне ногу разорвало, — Эраст повернулся ко мне, и я увидела в его глазах отблеск пережитой боли. — Я молюсь за тебя, Дашенька. Будь осторожна и береги своих товарищей.
— Я обещаю. Я всем пообещала.
Мы замолчали, и тишина обступила нас со всех сторон. Я задумалась о том, как вернусь к сборному пункту сквозь такую темень. В начале пути к Эрасту все казалось светлее и увереннее.
— У меня есть сын, — прервал тишину старик. — Сережа. Не родной. Умный малый. Молодой… — Последнее слово он произнес почти шепотом.
Старик понурил голову и смотрел на воду и неподвижную удочку. Как бы я ни обращалась к нему, он не реагировал, словно погрузился в поток мыслей, известных только ему. В его теплых чертах лица я разглядела моменты грусти, словно Заречный вспоминал всю прожитую жизнь. Жизнь со своим приемным сыном. Я вздохнула и встала, на ощупь пытаясь найти дорогу обратно. Ночь сгустилась, и путь казался бесконечно длинным.
Предрассветная мгла окутывала сборный пункт. Влажный воздух пробирал до костей, несмотря на наспех накинутую шинель. Возле бортового грузовика, словно призраки, собирались солдаты. Ни громких разговоров, ни шуток — только приглушенные шепотки и перешептывания. Отъезд был тайным, внезапным. Никто не пришел проводить нас — ни родные, ни близкие. Лишь холодный ветер и тишина.
Я крепче сжала в руках выданную винтовку Мосина. Холод металла обжигал ладони, и вместе с этим холодом накатывало осознание: оружие, выданное в руки еще до прибытия на передовую, было не просто мерой предосторожности, но и зловещим пророчеством, черной меткой, выписанной наспех перед самым вратами ада. Эта винтовка, холодящая ладони, была не приглашением на учения, не билетом на смотр, а индульгенцией, дарованной перед неизбежной встречей со смертью, словно кто-то, стоящий выше, уже знал, что здешняя земля скоро обагрится кровью, а воздух пропитается едким запахом пороха, вытеснив благоухание полей и лесов.
Взвыв мотором, грузовик тронулся, медленно выбираясь на разбитую дорогу. Либерт оставался позади, растворяясь в дымке прошлого. И вместо тоски — нежданная, почти непристойная радость. Наконец-то я покидаю это место, до краев наполненное грустными детскими воспоминаниями. Я не бросаю его, нет. Я освобождаю. Даю шанс на какое-то иное, пусть и призрачное, будущее.
Сначала в просветах тумана мелькали покосившиеся домики, потом — темная стена леса, словно стремящаяся поглотить нас целиком. Дорога петляла между пологими холмами и бескрайними полями. Деревья тянулись ввысь, словно костлявые пальцы, отчаянно цепляясь за ускользающее небо. Ни птичьего щебета, ни дуновения ветерка — лишь монотонный гул мотора да скрежет колес, преодолевающих ухабы.
Страха почти не было. Скорее, тихий трепет, смешанный с предчувствием неизбежного. Война — это не только смерть и разрушение, но и, как ни парадоксально, возможность… возможность проверить себя на прочность, заглянуть в самые темные уголки души и понять, кто ты есть на самом деле. Это шанс вспомнить навыки, приобретенные в тот год, когда я, отчаянно стремясь пробиться в милицию, вызвалась служить в армии. Год, ставший тяжелой, но необходимой ступенью. Именно там я и познакомилась с Богданом. Воспоминания об этих изнурительных тренировках вызывали странную смесь волнения и легкой ностальгии. Мысль о скорой встрече с ним на фронте согревала душу, словно слабый луч солнца, пробивающийся сквозь пелену туч. Это не была безудержная радость. Слишком много крови и страданий ждало впереди, чтобы предаваться веселью. Скорее, надежда. Надежда на то, что вместе мы сможем выстоять, помочь друг другу выжить в этом кромешном аду. Пока остальные тряслись от страха, во мне зрела тихая, сдержанная решимость. Война пугала своей непредсказуемостью и жестокостью. Но винтовка в моих руках — не просто тяжесть, а продолжение моей воли, аргумент, отменяющий любое сомнение. Впереди — лишь огненный горизонт, и я иду навстречу, готовая заплатить любую цену за право остаться человеком.