Самолет как шальной метался из стороны в сторону, и это играло нам на руку. По странным рывкам я могла предположить, что там сидит новичок — молодой парень или девчонка, что не знает, по каким целям бить в первую очередь. Или его отрезали от приказов, что было маловероятным, а значит, скорее всего, фрицы хотят сберечь установку и выбирают цели осторожно, чтобы не повредить. Мы с Русланом успели забраться под полотно, а затем смогли резко скинуть его, чтобы в случае чего быстро уйти — ведь каждая секунда решающая. Руслан проверял затвор, досылал снаряд, наверное, а я, встав на колено, следила за вражеским самолетом в облаках, он уже осмелел и снижался. Я стиснула зубы и крикнула Руслану что есть мочи, чтобы услышал, и приготовилась стрелять, пока наши внизу отбивались от немцев, терпя невыносимую боль. Сквозь туман я навела прицел, крутила маховик, наводя орудие на цель, и скомандовала Руслану: "Огонь!". Самолет резко увернулся вправо, и удар задел крыло, не нанеся серьезного ущерба, из-за чего он продолжил атаку. Я выругалась и напрягла зрение так сильно, что готова была видеть сквозь стены.
Летающий противник, выжидая нашей заминки, с грозным свистом пронёсся над нами и сбросил бомбу совсем рядом: под установкой санитар, пытавшийся проползти к офицеру, а солдаты, что отбивали немцев, мечтали перевести дух, но было некогда. Они вздрагивали от каждого грохота за спиной — то взрывы, то наша установка палит, — а потом, с новым отчаянным криком, снова бросались на врага. Тактика фрицев понятна: они лезут, когда самолёт кружит, пользуясь нашим замешательством и разрухой. Я смахнула пот со лба и снова ловила летчика в прицел, надеясь на его ошибку. Не успевала удивляться тому, как он вообще что-то видел сквозь эту пыль и гарь.
После пары таких заходов самолет, словно взбесившись, сменил тактику. Теперь, после того как мы его зацепили, он ловко уклонялся от огня, а потом резко развернулся и пошёл прямо на установку, что шаталась как пьяная, и мы вместе с ней. Я была уверена, что могла его сбить, уложив вместе с ним и их хвалёную немецкую гордость. Не обращая внимания на крики и летящую в глаза пыль, я вцепилась в прицел — уже готова скомандовать, но тут Руслан сорвался с места и заорал, что есть силы, пытаясь до меня достучаться:
— Даша, бежим! Он хочет разнести установку!
Я, не слушая, продолжала целиться:
— Руслан, нет, мы почти сбили его, последний выстрел, давай же! У нас получится! — Я обернулась, когда он схватил меня за плечо, пытаясь стащить с установки.
— Не успеем, поляжем вместе с ней, прошу!
— Уходи, Руслан, я сама управлюсь, не мешай!
Гул самолета приближался с визгом. Вдали показалось, как с неба летит огненный шар, будто кара небесная.
— Не сможешь, Даша. Не успеешь!
Руслан, пораженный моей яростью, силой вырвал меня из-за прицела. Готовая обрушить на него весь свой гнев, я не успела и слова вымолвить: резкий рывок, и мы сорвались с проклятой установки, едва не рухнув в зияющую пропасть позади нас. В тот же миг ад разверзся прямо перед нами. Земля взревела, грохот обрушился на уши, и перед глазами возросся огненный удар по нашей надежде.
Истребитель победно пронесся низко над склоном. Не успев и моргнуть, нутро установки взорвалось во второй раз, с утробным рыком швырнув нас в обрыв. Руслан вцепился в меня мертвой хваткой, будто боялся, что я исчезну, и мы, теряя кожу о камни и колючие кусты, покатились вниз, крича от боли в оглушающей пустоте.
Удар о землю показался концом, и лишь спустя время, придя в себя, я осознала, что мы выжили. В голове туман, тело ломит, но я жива. С трудом подняв голову, я увидела, что происходит наверху. Сквозь расползающуюся дымку картина открылась во всей своей ужасающей полноте. Огонь пожирал склон, лизал обугленные бока машин, на которые мы до этого и внимания не обращали, слишком занятые установкой. Все горело: искореженные грузовики, ящики с боеприпасами, тела солдат, еще недавно живых и полных надежд. Теперь же — лишь обугленные силуэты, безмолвно взывающие к небесам.
И над всем этим торжествовала чужая речь. На поле боя не осталось никого, кроме немцев и тишины, знаменующей гибель наших товарищей. А потом, словно в насмешку, немец в надвинутой на глаза фуражке подтащил к краю обрыва нашего раненого офицера. Тот, шатаясь, пытался что-то сказать, но он лишь злобно усмехнулся и выстрелил в него в упор. Тело безвольно рухнуло вниз, и через секунду безжизненно свалилось рядом с нами, задев окровавленным рукавом лицо.
Мы выжили, затерянные в зелени кустов, словно последние свидетели трагедии. Когда вернулся слух, я повернулась к Руслану, ища хоть какие-то слова, но в его глазах плескался лишь безумный ужас. Затаившись, мы увидели, как немецкий офицер, словно хищник, выискивающий добычу, долго и пристально всматривается в склон, будто знал, что кто-то еще уцелел.