— Мы изнемождены, голодны и обезоружены, нам нужно найти место, где можно передохнуть. А план… План у меня давно расписан, — я достала из-под военной гимнастерки карту, которую Богдан собственноручно начертил для меня еще в Смоленске. Она, словно повинуясь порыву, развернулась в моих руках, являя взгляду россыпь стрелок, условных обозначений и мелких надписей, сделанных торопливым почерком. — Вот здесь.
Руслан слабо улыбнулся, выдохнув с нервным облегчением. Он посмотрел вниз, на карту, а затем, шокировано моргнув, его лицо вновь исказила гримаса растерянности.
— А еще… мы ранены, — тихо произнес он, словно осознавая это только сейчас. Я опустила взгляд на свои ноги.
Края галифе и голенища кирзовых сапог потемнели от росы. С трудом согнувшись, я увидела багровое пятно на ноге, прямо над сапогом. Стиснув зубы, я опустилась на корточки у корней дерева и, с трудом сгибая ногу, приподняла край грязного галифе. Не почувствовав боли от ранения, я выдохнула и грезила о том, что мне удалось избежать нечто серьезное. Мои мечты миражом развеялись сразу, как только я взглянула на значительность урона.
Рана, глубоко уходящая под плоть, теперь кровавым надрезом восседала вдоль моей ноги. Боль была где-то далеко, как будто сквозь вату. Я видела кровь, понимала, что это плохо, но чувствовала себя отстраненно, словно наблюдала за всем со стороны. Мы лихорадочно стали осматривать себя, осознав, что буквально пережили множество взрывов и разлетающихся осколков. Руслан, отделавшийся лишь царапинами, метнулся ко мне, бледный от беспокойства. Тень злости исчезла с рассветом сочувствия. Он с жалостью присел у моей лодыжки, оценивая область ранения.
— Дашка, да что ж это! Где тебя так угораздило? Почему молчала?
— Я не чувствую боли. Похоже, что у меня шок. Наверное, когда летели со склона зацепилась где-то...
— Вот черт! Только этого не хватало... — запереживал Руслан. — Тебе необходимо обработать рану как можно скорее, только, где мы найдем все лекарства, если к машинам уже не подобраться? Была бы здесь Марья, мигом бы тебя на ноги поставила...
— Была бы здесь Марья, ее, скорее всего, уже не было бы в живых. — остро продолжила я, снимая с себя гимнастерку. — Нужно посмотреть на карте, есть ли поблизости деревня... А пока, оборву рукав и перевяжу ногу. Постараюсь не хромать.
Мы двинулись на запад, туда, где, если верить поблеклой карте, должны были стоять одинокие хутора. Сил на раздумья не осталось, как и времени на пустые надежды; оставив позади страх и отчаяние, мы, превозмогая боль, шли вперёд, запрещая себе даже коситься назад. Хуже всего было сознавать: мы — в военной форме, окружённые со всех сторон немецкими солдатами. И лишь одна мысль не давала нам сломаться: мы должны добраться до лагеря Богдана раньше их. Эта вера заставляла продираться сквозь назойливые ветви. Отступать было некуда, ведь остальные деревни и сёла наверняка уже заняты врагом, а тот самый Либерт, что остался за спиной, казался далёким и непроглядным.
Счёт времени был потерян. Из всего, что погребли горящие обломки, у нас остались лишь побитый нож и карта, что привела к угрюмым хуторам где-то в глубине степи. Мы постучались в ближайший дом, где нас встретила озабоченная семейная пара, живущая в одиночестве. Никогда не забуду эту сердобольную женщину с огромной душой и её супруга, который обработал мою раненую ногу. На ту ночь они заменили нам родителей, а наутро, предупредив, что их дом давно уже на примете у немцев и им некуда бежать, вручили нам лошадь и последний хлеб. Они сняли с нас рваную военную форму и переодели в крестьянскую одежду, что служила подобием брони от врагов. Придумав себе легенду, мы трогательно попрощались и расстались. Передавая нам жеребца, пожилой мужчина со вздохом промолвил:
— Берите, детушки. Вам нужнее. Всё одно, лучше делу конь послужит, чем фрицам достанется. А мы как-нибудь продержимся.
Сердце моё разрывалось, словно от тех взрывов, что мы пережили, но, увы, ходить быстро я уже не могла, а значит, и отказаться тоже.
(Должна дорисовать полную картину: вскоре я узнала, что спустя час после нашего отъезда их расстреляли, поскольку оккупанты приказали отдать лошадь на работы, а они не сделали этого.)
Спустя день повозка уже приближалась к замаскированному штабу, отмеченному Богданом на карте. Душа наполнялась облегчением и робкой надеждой на скорую встречу с товарищами. Мне не терпелось увидеть Богдана, поведать ему об увиденном и пережитом, расспросить о его ощущениях и мудрёных предчувствиях грядущих сражений. Сердце истосковалось по былому, довоенному ощущению покоя, которое теперь можно было найти лишь среди вооруженных сослуживцев. Руслан тоже тосковал по мельканию военных маскхалатов и громким разговорам, переходящим в добродушную перебранку. Однако нас обоих не покидала горечь от мысли о том, что наш попутный отряд был сожжен заживо. Обсудить случившееся с другом по-настоящему мы смогли лишь сутки спустя, а осознание того, что остались единственными выжившими, вероятно, потребует целой вечности. Мы измучились, желая преодолеть это тягостное одиночество и, наконец, сокрушить врага. Из-за крайнего изнеможения меня не покидало дурное предчувствие, шептавшее, что этим испытания не завершатся.