Мы спрыгнули с телеги и, стараясь не обращать внимания на ноющую боль в ноге, помчались сквозь зелень к лесу. Деревья становились всё реже и словно изломаннее, и как только я ступила на территорию, где должна была располагаться стрелковая дивизия, стало ясно, отчего ветви так изувечены.
Тишина. Ни часовых, ни звука. С каждым шагом усиливался странный запах, обычно витающий на погостах, но здесь он казался уместным, ведь гарь въелась в саму землю. Вдалеке лишь изредка каркали вороны, усевшись на обгорелое дерево. На обгорелое… Я опустила взгляд и замерла. Земля была покрыта пеплом и смрадом, похоронившими под собой боевой дух. В этой пустоши не было ветра, ибо его вытеснили бои за каждый глоток спертого воздуха. Ошеломленная, я смотрела лишь на обугленные строения и взорванный танк, застывший посреди этой жуткой картины. Каждый вдох здесь отравлял и казался посягательством на собственную душу. Взгляд отчаянно искал живого и невредимого Богдана, чье лицо мерещилось повсюду. И как же я теперь благодарна судьбе за то, что не нашла его среди этих искореженных тел. Мы с Русланом отказывались верить, что наша армия, исполненная надежды и отваги, обратилась в прах.
Я моргнула, но картина не изменилась ни на йоту. Казалось, здесь и впрямь нечем дышать. Света, что указывал бы хоть на какую-то надежду... Его тоже не было.
— Как же это? — прошептала я. — Что же это такое? — и осела на черную землю, тщетно пытаясь осмыслить увиденное. Внутри всё пылало, но я не могла вымолвить ни слова об этом внутреннем пожаре. Тело сковала слабость, хотелось закричать во всю глотку, чтобы мой вопль разнесся по окрестным лесам, взывая к справедливости, требуя ответа на вопрос, что здесь произошло. Ощущение полной беспомощности и отчаяния затопило меня с головой. Я сжала в кулаках осыпающийся пепел. Волна ужаса захлестнула меня, не давая поверить в реальность происходящего.
Я повернулась к Руслану. Он пошатывался, словно пьяный, взгляд затуманен. Пытался устоять на ногах, но тщетно, сделал несколько неуверенных шагов по направлению к взорванному танку.
— Там… Там кто-то есть! — выкрикнул Руслан, и этот вопль заставил стаю воронов взмыть в небо, а меня — сощуриться. Парень пробежал пару шагов вперед, но, осознав, что в этой выжженной степи никого нет, кроме нас, поник и схватился за голову.
— Этого не может быть… — прошептал Руслан. Я с трудом сглотнула комок, застрявший в горле, и не смогла ничего ответить. Закрыв лицо ладонью, я почувствовала, как капля холодного пота скатилась со лба и упала на пороховую гарь под моими пальцами, оставив мокрый след рядом с лужей засохшей крови. Из земли торчала рука. Я не осмеливалась повернуть тело к себе, чтобы взглянуть в глаза — не выдержала бы, разрыдалась. Все слабости, которые я презирала в других, хлынули потоком во время первых боев — это были слезы, которых я не могла позволить себе даже сейчас. Меня охватил такой всепоглощающий шок, что я не могла до конца осознать: нашего отряда больше нет. Больше нет никого. Мы потеряли многих еще там, на склоне, и с тех пор я винила себя. Весь путь я мучила себя вопросом: что, если бы я поступила иначе? Какой исход нас ждал бы тогда? Была бы я сейчас жива? Был бы жив отряд? А жив ли Богдан? Или его гибель отчасти на моей совести? Мысли о Богдане заставили меня склонить голову к земле, прижаться ухом к осколку стекла и попытаться услышать его сердцебиение, прерывистое дыхание, трепет в груди… Но разум не уловил ни звука, заставляя усомниться во всем: в своих убеждениях, решениях и дальнейшем будущем. Мне впервые не хотелось умереть вот так, как те, кто лежал сейчас рядом с нами — бездыханными в этом погребенном гроте. Мне хотелось жить, дышать и услышать ответ на вопрос: за что? Хотелось докопаться до истины, понять, что пошло не так, что обернулось столь ужасным образом? Какую роль в этом сыграла я? И сыграла ли вообще?
Винит ли себя сейчас Руслан так же, как и я? Он до последнего надеялся, что всё это — лишь страшный сон, ложная тревога… Но окончательно осознал обратное еще на склоне.