Людям порой необходимо время на раздумья. Дать волю ледяному порыву мыслей, позволить им остыть. И те, кто считает это время, проведенное в бездействии, лишь затянувшейся паузой, — глубоко ошибаются. Ибо лучше запоздать, чем опрометчиво поторопиться. Мы с Русланом долго сидели неподвижно под взорванным танком. Молча, не дыша. Предавались размышлениям. Он — о матери. Я — о Марье. О живых. О мертвых. О войне.
Что-то подсказывало мне, что полковника нет среди этих тел в окопах.
Это было легко проверить. Теоретически. Времени у нас либо предостаточно, либо катастрофически мало. В любом случае, меня это вполне устраивало. Я с трудом, собравшись с силами, встала. А когда я принялась растаскивать тела, разбросанные вокруг словно мусор, Руслан не выдержал:
— Что ты делаешь? Зачем? — в его голосе прозвучал гнев. Уставшая, я не стала комментировать его состояние и ответила как можно мягче:
— Мы не знаем наверняка, погиб ли Богдан, или кто-то еще. Мы должны собрать тела, чтобы опознать их и похоронить в братской могиле. Если среди них не окажется Богдана, значит, есть надежда, что он выжил.
— Это абсурд, Даша, — пробормотал Руслан, словно не видя меня, с надеждой перебиравшую тела погибших. — Если мы не найдем Богдана, это вовсе не означает, что он жив. Он мог умереть как угодно… — устало, еле ворочая языком, произнес Руслан, словно озвучивая очевидное, но теперь уже спокойно.
— Я знаю. Но другого выхода у нас нет. Нужно надеяться.
— Выход есть, — Руслан поднял голову и посмотрел на меня стеклянными глазами. — Мы должны вернуться в Либерт. Богдана больше нет, и нашего отряда тоже. Тогда какой смысл нам здесь оставаться?
— Руслан, так нельзя. Нельзя бежать, — я остановилась, глубоко вздохнув. — Если рассуждать здраво, нас уже призвали, и в случае чего просто отправят в другой полк. Мы…
— А что нам делать-то? Наши товарищи полегли… Мы не должны бесцельно скитаться по фронтам. Мы понятия не имеем, куда идти, — сухо констатировал Руслан.
— Вот именно: наши товарищи уже полегли. Пути назад нет. Нельзя прятаться. Этого и ждут фрицы, — я даже не стала слушать его дальше, гордо и непреклонно стояла на своем и продолжила перетаскивать тела в кучу, утопающую в пепле.
— Даша, не трать силы… Это бессмысленно, — Руслан склонил голову набок.
— Нет, не бессмысленно, Руслан! Прекрати хандрить, давай за дело, ты же комсомолец! — резко обернулась я к нему.
— Успокойся, Даша. Прошу тебя...
— Нельзя так, нельзя. Нужно их похоронить. Не ради кого-то. Ради себя. Я не брошу их здесь гнить. Они же тоже солдаты… Они тоже люди… — Я вспомнила слова товарища из грузовика, сказанные мне недавно, и глаза мои наполнились слезами. Отвернувшись, чтобы парень не заметил слабости, я сдержала порыв и продолжила таскать тела. Внезапно я почувствовала под ногой что-то твердое и замерла, приготовившись к тому, что наступила на мину. Поругав себя за невнимательность, я подняла ногу и, держась за рукав погибшего солдата, осторожно двинулась дальше, решив, что это всего лишь какой-то осколок железа. Порыв ветра сдул пепел с гладкой поверхности, и в глаза ударил солнечный блик: что-то яркое, невесомое и чужеродное среди этого смертного смрада. Я опустила руку в копоть и нащупала холодный металл, не похожий на другие. На ощупь он был идеально гладким, без единой царапины или следа ржавчины. Поднеся находку ближе к глазам, я разглядела золотой медальон. Он был выполнен безукоризненно, с особым мастерством и страстью к своему делу. На поверхности, как я тут же поняла, прочитав надпись, выгравированную на немецком (язык, знакомый мне с детства), было написано: “Артуру Гольдберту” и далее перечислялись его высокие военные заслуги и преданность Германии. Я открыла рот от изумления, невольно вдохнула грязный воздух и закашлялась, несмотря на то, что сама курила такие же дешевые сигареты. Еще раз внимательно осмотрев награду со всех сторон, я спрятала ее за пазуху, надеясь, что она поможет нам в борьбе с немецкими захватчиками. Нервно усмехнувшись от неожиданной удачи, я тут же поморщилась, подумав о том, что даже этот медальон, символ вражеской доблести, казался более отвратительным, чем изуродованные тела наших погибших защитников, которых мне было так бесконечно жаль.
Руслан какое-то время продолжал сидеть неподвижно, неотличимый от мертвецов в военной форме. Такой же бледный, измученный, несчастный и осунувшийся. Наконец, он заставил себя подняться. Колени его задрожали, но он все же присоединился ко мне, помогая копать большую братскую могилу.
На этом скорбном поле боя мы провели весь день, растратив последние силы и надежду. Собрав вместе все тела, мы с должным почтением, хоть и безымянно, предали земле наших товарищей. Я на скорую руку соорудила крест из веток, и мы повязали на него красный платок, спрятав его в гуще листвы так, чтобы не привлекать лишнего внимания. Эта безмолвная тишина, наполненная скорбью, притупляла прочие чувства, заставляя бороться ради тех, кто пал, не дождавшись утра. Несмотря на то, что в завоеванных врагом степях не было места благоговейному замедлению, с Русланом мы долго сидели возле зарытой, глубокой и огромной могилы. Она походила на шрам, залегший на земле, и, полагаю, после всех воин почва будет покрыта множеством ран, из которых временами будут сочиться поломанные людские судьбы. Вдруг пришло осознание: эти ребята, как и мы, толком и не добрались до поля боя; война настигла нас, всепоглощающим ужасом нагрянув внезапно, презрев всякую защиту и спасение. Они и не помышляли, что их жизни оборвутся столь неожиданно, даже не достигнув пункта назначения.