Руслану было ещё хуже, ибо он переживал за мать и надеялся, что она не совершит глупость. Его била дрожь, и он чудом удержался на неровной поверхности бревна, зажатый между немцами.
К слову, те попивали самогон и, казалось, были счастливы, вот только нам от этого было ещё тревожнее. Мы боялись представить, что будет, окажись они пьяны. И я даже немой молитвой просила их начальника, чтобы он вразумил их и наказал в случае чрезмерного пьянства. Вот только это не помогало.
— Слыхали про ту русскую дивизию, что под Усвятами разбили? Говорят, их командир — полковник, вроде, — живой, увёл остатки за реку.
— Наши хотели взять их в “котёл”, да какой-то унтер сдал позиции в последний момент... Да, я слышал.
— Да кому он нужен? Чего языком трепать?
— Тот майор — гнида. — вставил своё командир. — Предатели нам не нужны. В Либерте порядок наведём без них. Его свои же не успели расстрелять, сам передумал и ремнём задушился.
— Совесть, видно, заела. Весь штаб всё-таки сдал. — зевнул другой.
— Говорили, из-за него полторы сотни полегло. Наши думали — ловушка, потому и пленных не брали...
Ногтями я впилась в кору дерева под пальцами, чтобы сдержать и ненависть к предателю, что завёлся среди отряда, сдавшему всех, как последний идиот, и радость за то, что Богдан и некоторые солдаты всё ещё живы. Отряд понёс потери, но не был уничтожен, предатель мёртв, пленных нет. Немецкий главнокомандующий не одобряет предателей. Руслан не спускал с меня глаз, и я была вынуждена отвернуться, чтобы не выдать себя.
— Мне капрал из 12-го полка рассказывал, что тот майор даже карты нашивал в подкладке... Да только перед смертью всё порвал. Так что толку ноль.
— А разве тот полковник не застрелился?
— Трофимов его зовут.
— Да, Трофимов. Всё время забываю.
— Скажешь ещё. — дал подзатыльник солдат соседу прямо перед Русланом. Друг нервозно дёрнулся в сторону. — Видели его, хромал, только пятки свистели.
— Помните, мы же, по-моему, вчера проходили мимо места отряда? Там в пепле всё тонет. Танк взорванный, грузовики разбиты… видно, наши постарались. — смело улыбнулся другой. Разговоры шли под кружки алкоголя, и, несмотря на это, мы не торопились уходить, ведь их язык развязался только после выпивки. Главнокомандующий жестами отказывался от пойла, даже не вмешиваясь в их трапезу, а подчинённые не смели настаивать.
— Видимо, тогда я и обронил жетон… нигде не нахожу. Уже окрестности обыскал все. Без толку. — вздохнул командир, и все, зная об этом, понимающе, хоть и слегка пьяно, с поддержкой кивнули.
Внутри меня всё сжалось: речь идёт о той самой партийной награде, которую я нашла среди обломков сражения. Я тяжело сглотнула. Меня мучила жажда. Награда находилась прямо у меня под рубахой. Я не осмелилась вынуть её и оставить в земле рядом с картой, ибо она представляла ценность не только как позолоченный медальон, но и как преимущество перед врагом. Я по-прежнему молчала, тревога захлестнула меня с головой, и мне показалось, что теперь это заметно гораздо сильнее, чем раньше.
Теперь майор склонил голову к костру, стараясь не думать о горечи утраты. Я рассмотрела его бледные русые волосы и острые черты лица, внушительно выделявшиеся на фоне других смазливых военных физиономий. Шрам, рассекающий щеку вдоль губ, добавлял виду отчаяния. Было видно, что награда досталась ему за особые заслуги и кропотливый труд, и вот он умудрился обронить её на чужой земле. Больше никто не осмеливался продолжать разговор, все молчали, пытаясь разделить глухую боль от потери своего командира. В воздухе витали уважение и тихие обещания, что им удастся её найти. От опьянения солдатам было то весело, то резко грустно, когда они вспоминали об утрате чести.
Они — наши враги в чистом виде. Даже то, что я узнала: эти солдаты не участвовали в боях и могли лишь из военных сплетен обсуждать кровопролитие наших товарищей — ничуть не пробуждало во мне сочувствия. Однако идеологические принципы нравственности твердили, что я не имею права молчать.
Если бы я, стремясь к признанию и высокому статусу, потеряла честь в том или ином виде, усомнился бы кто-нибудь в том, чтобы вернуть её мне?
Усомнились бы. Я же женщина. Такие, как я, должны покоряться и сидеть смирно.
Но если бы в мире существовала справедливость, я бы вернула немецкому командиру жетон. Даже если он наш враг.
Но справедливости не существует.
— Эй вы, крестьяне, не находили какое-нибудь золото? — обратился к нам грозно говорящий по-русски. — Если находили, то говорите, мы за это вас отвезём куда скажете и найдём вашу телегу с лошадью.