— Спасибо тебе. Спасибо, — твердил он по-немецки так искренне, что мне захотелось расплакаться. Я не растерялась и продолжала делать вид, что не понимала его, поэтому покачала головой, словно не расслышала в этом шуме.
— Не понимаю. Не понимаю, — качала я головой и всей душой хотела поскорее вернуться на своё место. Тогда Гольдберт снова протянул ко мне ладонь, словно для рукопожатия.
Я не заподозрила ничего дурного в этом жесте. Неловко улыбнувшись, я протянула ему свою руку в ответ. Пальцы в черной мягкой перчатке пронеслись по моей ладони и благодарно сжали ее. На миг они задержались на моей руке — большой палец провел по коже с подозрением, и прежде чем я успела отдернуть руку, Артур отстранился. Его глаза сузились, но затем вновь засветились благодарностью. Несмотря на странные перемены, мне стало легче оттого, что за мой поступок мне хотя бы не плюнули в лицо, как это часто случалось.
Выходит, даже враг вроде него отнёсся ко мне уважительнее, чем мужчины моей национальности?
Я пыталась себя переубедить, что это только пока.
Его подозрительный взгляд оставил во мне дурной осадок. Внезапно я поняла, что мне не стоило к нему подходить, что на меня нашло: усталость или попытка узнать больше, чем требуется? Во мне бушевали смешанные, неконтролируемые чувства. Этот человек казался противоречивым: одновременно честным, одержимым долгом и хитрым. Я бросила на Гольдберта незаметный взгляд — тот замер, перевернув жетон в пальцах, будто проверяя подлинность. Обернувшись, он посмотрел на меня с раздумьем, а затем так же резко отвернулся, стиснув зубы. Костер трещал, Артур смотрел в огонь, словно ждал, что пламя даст ответ на его вопросы. От его поведения становилось не по себе и хотелось сбежать.
Я вспомнила, как он с подозрением осмотрел мои руки, и мне стало интересно, что такого в них его привлекло. Пытаясь отвлечься от его вымораживающего взгляда, я достала ладони из-под ткани и уставилась на них, словно никогда не видела их раньше. Я некоторое время ломала голову, пока наконец не поняла: они были слишком ухоженные для крестьянки. Ни мозолей, ни посинений от труда и гонений советской власти, только мелкие незажившие царапины.
Я задержала дыхание от тех переживаний, что успели настигнуть меня за последнее время, и только сейчас осознала, что немцы уже вовсю распевали песню.
Тьма сгущалась, давила. Сначала это было невнятное бормотание, пьяный шепот, копошащийся под низким небом. Затем возник ритм — отвратительный, навязчивый, предвестник лихорадки. Песня ударила в голову, передавая то пьянство, отчего хор звучал невыносимо тревожно и зловеще. Моменты тишины сменялись смешками, но когда они вовсю распевали куплеты, становилось ужасно страшно.
Und wenn wir marschieren...
Голоса слились в грязный, клокочущий поток. В этом веселье — звериная ухмылка, предвкушение крови. Выкрикивая слова, захлебываясь смехом, солдаты били кулаками по коленям.
Die Erde erzittert vom Donnergebrüll!
И следом — дикий, раздирающий глотку хохот, животный. Звякнула фляга о флягу — звон сухой, от которого леденела кровь. Тщетно пыталась дышать спокойно — всё вокруг пропахло дымом.
Wir sind die lustigen Henkersknecht!
Пели с гордостью, с омерзительным, садистским восторгом. Радовались своей роли палачей. Самый пьяный, с перекошенной ухмылкой, вскочил и закружился, размахивая ремнем.
Tanzen auf Gräbern bis es bricht!
Hei-ho! Hei-ho!
...
Wer wird der Nächste sein?
Мы понимали каждое слово, каждый куплет, звучавший как приговор. Руслан всё время порывался бежать, знаками показывал, что пора уходить, но я понимала: нужно выждать, пока они не закончат, иначе мы могли вызвать их гнев, а его нам не пережить. В какой-то момент я даже с самодовольством похвалила себя за то, что вернула награду немецкому майору. Ведь если в них ещё осталась хоть крупица рассудка, нас, по крайней мере, не должны были расстрелять в ближайшие дни, даже при том, что они нам ничем не обязаны.
Солдаты закончили свою ночную молитву, обращенную скорее в ад. Артур лишь зловеще усмехался, наблюдая за неподобающим поведением солдат, чьи умы от полевой сырости уже помутились. Руслан встал и, подойдя к более-менее трезвому переводчику, сидевшему рядом с командиром, начал с главного — о просьбе уйти.
— Разрешите искать лошадь… А то без нее нам и до утра не добраться…
Переводчик начал коряво переводить. Артур, без лишней злости, но с чувством, огрел того по спине, и тот словно очнулся.
— Уже уходите? — После вопроса я осмелела и подошла ближе к Руслану, который, обнажив душу, еле держался на ногах перед главнокомандующим. — Вы вернули мне мою награду, а значит, оставайтесь. Мы найдем вашу лошадь и телегу с утра, как и полагается. Куда в ночь уйдете?