Надоедливые камни под ногами, тормозившие ход чемодана, хоть как-то отвлекали от роя неутешных мыслей. И я была им за это благодарна. Словно почувствовав мое возвращение, солнце спряталось за свинцовыми тучами, и дальше пришлось пробираться в густеющем полумраке. Либерт… ухоженный, но словно застывший во времени. Редкий лес окружал его, создавая ощущение уединения, покоя. В хмурые дождливые дни, помнится, эти древесные куртины превращались в непроходимое болото, как сейчас. Наверное, поэтому водитель и высадил меня на окраине, отказавшись везти дальше.
Чем шире был мой шаг, тем чаще попадались дома. За годы моего отсутствия Либерт разросся, словно тесто на дрожжах, и теперь здесь мелькали незнакомые лица. Да, отец постарался… Вместо покосившихся избушек на меня смотрели добротные дома, а посреди площади плескался небольшой фонтан, подсвеченный мягким светом фонарей, словно издеваясь. По дороге то и дело проезжали машины, тянулись торговые ряды, где бойко шли выкрики, и даже виднелась детская площадка, сделанная с любовью и выдумкой. Газеты, почтальон на велосипеде… Неужели это мой Либерт?
Протерев глаза, я на миг усомнилась — не ошиблась ли дорогой? Но нет, это все та же малая Родина. По расположению зданий, по общему настроению места… Либерт еще далек от многолетнего благополучия, но перемены были очевидны. Он словно расцвел, чтобы радушно встретить гостей и любезно проводить их. И все же, в глубине души таилось смутное предчувствие: что-то скверное, чужое примешалось к этой идиллии.
От той деревушки, где прошло мое детство, остались, разве что, воспоминания и грунт под ногами. Я так давно не была здесь… даже пожалела на миг. Дурман родных краев. Часть меня всегда жила здесь. Просто я об этом не знала.
А ведь место здесь и впрямь было удивительным. Лес, словно исполинская стена, полукругом охватывал Либерт, а с другой стороны его прикрывал пологий склон холма, из-за чего с проезжей дороги деревню почти не было видно. Железнодорожные пути, когда-то бывшие моими единственными спутниками, теперь проходили совсем близко — дома подступали к ним. Помню, как я часами сидела на балласте, что нес запах сырости, наблюдая за проходящими поездами и мечтая о другой жизни. Поселок словно существовал в своем собственном мире, отгороженный от суеты.
Чем дальше, тем настойчивее тревожные отголоски прошлого, пропитанные детским любопытством, обволакивали меня, словно дымкой ностальгии. Этот Либерт, с его умиротворенной тишиной, не имел ничего общего с той невинной тюрьмой, в которой томилась моя юность. Куда бы ни обратился взор, к каким бы мыслям ни прикоснулась память — ненависть, словно застарелая боль, незаметно прокрадывалась в сердце, упрямо ища виновных — во мне самой или в других. Дорога сюда была легче, чем груз угнетения, который с каждым вдохом становился нестерпимее.
Как бы я ни старалась избегать знакомой до боли тропы, ноги сами привели меня к родному дому. Еле сдерживая дрожь, я дала себе клятву: если хоть что-то пойдет не так, тут же вызову машину до Смоленска. Этот дом преследовал меня в кошмарах. И дело не в мрачности или ветхости — наоборот, ухоженный, светлый, он излучал какое-то фальшивое благополучие. Именно это и пугало. Не было ничего конкретного, чего стоило бы бояться, но каждая клетка моего тела отторгала это место.
Я стояла в проеме калитки чего-то ждала. Сумерки окутывали Либерт. В этой надвигающейся тьме Комиссарский дом казался маяком — в окнах горел мягкий, теплый свет. Марья… она, конечно, там. Не ждет меня, одинокая и будто приговоренная к этому одиночеству. Сердце сковала дрожащая рука страха — как она отреагирует? Девять лет молчания с тех пор, как я уехала в Смоленск, даже не видя пути перед собой. Ни звонка, ни письма, ни единого слова. Только холодное молчание, которое так хорошо умела хранить наша семья. Вдруг показалось, что это не дом не хочет меня впускать, а призрак отца, застывший на пороге, выжидает, когда я осмелюсь открыть эту проклятую дверь.
Я выдохнула, словно сбрасывая с плеч груз сомнений. Крепче сжав ручку чемодана, словно рукоять оружия, двинулась к крыльцу. Оно не изменилось. Ни на день не постарело. Лишь корни, казалось, вросли глубже, цепляясь за ускользающее время.
Сердце пропустило удар, и стук в дверь получился на удивление ровным и четким. Руки задрожали, стали бледными, словно луна, свидетельница моей нервозности.
Сестра открыла дверь. Яркий свет из дома ударил в лицо, заставив зажмуриться. В ее глазах отразилось то же смятение, что и в моих, поэтому мы несколько долгих секунд просто молча смотрели друг на друга. Марья вдруг улыбнулась, словно не веря своим глазам. В ее улыбке, несмотря на налет грусти, читалось что-то знакомое, родное — черта, унаследованная от матери.