Артур молча смотрел то на насос, то на избитого, но не сломленного Руслана, то на молчаливую, напряжённую меня. В его глазах что-то просчиталось, оценилось, пришло к холодному, безэмоциональному выводу. Он повернулся к солдатам.
— Я могу считать его ценным специалистом? — обратился Артур к рабочему.
— Не смею утверждать. Думаю, он бы смог работать в мастерской. В Либерте набирают рабочих, а такого будет жалко терять. — Солдат раскланялся и удалился. Гольдберт напоследок окинул меня взглядом, поправил свои перчатки и, развернувшись к выходу, произнёс:
— Достаточно. Отвести их в Либерт. Парень будет работать с техникой. Дать воды.
— Господин Гольдберт, — обратился к нему один из солдат. — Девчонку не хотите отправить в "Чёрную Лилию", разве?
— Отставить, — отрезал Артур, через плечо взглянув на меня, а затем раздражённо вздохнув, словно не хотел оправдываться. — Ей в мастерской тоже работа найдётся...
Его тон не обсуждался. Солдаты, уставшие от бесплодного насилия, молча повиновались.
Напоследок нам в вагон кинули флягу воды и пару полотенец.
— Вытирайтесь, — равнодушно бросил солдат и, захлопнув деревянную заслонку, зашагал прочь.
Спустя ещё час мы тронулись, пока я пыталась облегчить страдания Руслану. Тот сжался от боли в углу, постоянно трогал ушиб на затылке и стонал, а я вытирала ему висок и пыталась остановить кровь. Бледные и измученные, мы тихо переговаривались, пытаясь утешить друг друга воспоминаниями о доме, но от этого становилось лишь горше.
Мы понятия не имели, что происходит за стенами вагона — какими дорогами нас везут и кто конкретно нам позволяет. Стояла кромешная тьма, лишь сквозь щели пробивались лучи света, похожие на решётку темницы, в которой мы оказались. Оставив всякие попытки действовать, мы просто ждали, изредка делая глоток пресной воды.
— Ну, хоть ты жетон вернула и вроде как задобрила их... Иначе бы убили на месте, — попытался подбодрить меня Руслан.
— Пусть подавится. — почти неслышно раздался ответный хрип.
Хотелось молиться. Но я не верила в Бога — скорее, относилась к Нему нейтрально. Он казался слишком неправдоподобным, когда наблюдаешь чужое несчастье, и слишком явным, когда оказываешься в нём сам. Именно поэтому Его образ для меня остаётся расплывчатым, но не исчезает совсем.
Отец выбивал веру кнутом. Марья всегда прятала крошечные иконы под кроватью, но он всё равно их находил. Советское воспитание. Я слушалась. Но кто человек без веры? Труп, который ещё дышит. Те, кто отрицает существование Бога тоже верят — в Его отсутствие.
Поэтому я начала молиться, глядя на тёмные деревянные стены перед собой. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели, уже не казались тюремными решётками, а крестами — символами надежды.
Я расплакалась. Сжала веки, но слёзы прожгли кожу, словно кипяток. Надеялась продержаться хотя бы до вечера. Мы не знали, что ждёт нас в селе — нечестный труд или такая же смерть.
Я снова в Либерте. Вернее, село теперь узнавалось лишь по окрестностям, но не по тому, что было внутри. Нас вывели не так грубо, как пытали. Хотелось упасть замертво. В трещинах тротуара блестели гильзы, притоптанные в грязь. На каждом выступе развевалось немецкое знамя, такое же алое, как и советское, и внушало ничуть не меньший ужас. Самое огромное из них высилось на холме, на штыре церкви, покосившейся от ветра. Неумело ободранное. Видимо, была попытка снять.
Мы проходили мимо серых домов. На них не зиял пепел, но людей в них поубавилось. Жители Либерта либо трудились, либо были мертвы. Прохожие перешёптывались, когда увидели, что в село прибыли чужаки. Не было никакого страха — либо уважение, либо тихое презрение. Так или иначе, все эти чувства тонули в повиновении.
Руслану стало лучше, шёл ровно, хотя и медленно, скованный незажившими ранами. Мне не легче.
Марья исчезла. Я искала её. В глазах знакомых не находила ответов, только замкнутые взгляды. «Хорошо, что ты цела», — звучала поддержка в вымершей тишине. Но и сочувствия не было. Паника была непозволительной роскошью — ничего о сестре не было известно, а значит, оставалась надежда, что с ней всё хорошо.
Немцы шагали сзади, и порой мне приходилось подпрыгивать, чтобы не отстать. За всю дорогу я ни разу не услышала русской речи. Теперь Либерт официально стал немецким пристанищем. Врагов привлекала здешняя глушь; они поняли — вот место, где им суждено остаться. Село было идеальным местом для поддержки фронта и оставалось незамеченным. Сюда подходили железнодорожные пути, а с просёлочной дороги поселения не было видно. Зато нам чужаков было видно отчётливо. Таков был Либерт. И теперь наше преимущество обернулось недостатком.