Как же я ненавижу эту войну. Но ещё больше ненавижу то, что начинаю к ней привыкать.
Немцы привели нас к окраине, что вела к советскому техническому заводу. Теперь дорога к нему была разбита и изрыта танками, а на обшарпанном знаке на чужом языке было начертано: «Ремонтная мастерская». И фрицам унизительно приходилось тащиться к ней пешком. От этого хотелось злорадно усмехнуться, глядя на следы машин и засохшую кровь на земле.
— Отпустите его, я прошу! — послышался женский крик сзади. Немец, с недоумением перехватывая подростка, повысил голос:
— Оставь, женщина! Во имя Германии! — к нему присоединился другой солдат.
— Уважаемая, успокойтесь. Что плохого в том, что ваш сын будет трудиться? Мы воспитаем из него настоящего мужчину! Подумайте, как мы будем освобождать Либерт без техники? Парень послужит на благо общества!
Ему удалось силой оттащить подростка от матери, безутешно рыдавшей и тщетно пытавшейся на расстоянии утешить сына. Не выдержав, я приблизилась к несчастной, насколько это было возможно, и, стараясь ободрить её и выпутать парня из немецких лап, легонько похлопала его по спине:
— Не беспокойтесь, я присмотрю за ним! Всё будет хорошо! — женщина навзрыд благодарно закивала и почти весь путь медленно шла за нами, пока её не прогнали.
Паренёк, которого звали Матвеем, храбро шёл рядом, не опуская головы. Косолапый, с прямым взглядом, он на фоне мужиков не выделялся даже ростом. Постоянно хмурился и, казалось, в школе был забиякой. Однако разговаривал парень грамотно и без грубости. Глаза его были темнее камней под ногами, а руки, видно, часто знали работу по хозяйству — лишь бы мама улыбалась. Ему было всего пятнадцать, но он уже мечтал отстроить свою баню. Любопытно было слушать его житейские разговоры, пока мы шли вкалывать на захватчиков.
— Курить будешь?
— Нет. А есть? — удивился Руслан.
— Чего спрашиваешь тогда, если не куришь? — из кармана я надеялась вытащить пачку, но достала только одну, сырую от крови, папиросу. — И даже зажечь нечем, — нервно усмехнулась я. Руслан саркастично закатил глаза от такой досады. — Может, этих попросить, чтобы выстрелом прикурили?
— Как ты только выжила, Даш? — не вынимал рук из карманов тот. Его подтолкнул сзади вооружённый солдат.
— Вы их не боитесь? — поинтересовался Матвей.
— Только дураки ничего не боятся, — ответила я и выкинула сигарету. — Чувствую, Руслан, что мы зря только на передовую ходили. Всё у нас прямо под носом происходило, пока мы не пойми где шлялись.
— Ничего не зря, — устало отрезал товарищ. — Может, только благодаря этому мы и живы.
Матвей удивлённо наблюдал за нами, покачиваясь из стороны в сторону. У него было много вопросов, но произнёс он только один:
— И как там, на фронте?
Я приложила палец к губам, давая знак молчать, затем прошептала:
— Фронт везде, где есть немцы. — Его глаза расширились. Теперь он понял.
После туманной дороги свет бил в глаза. В мастерской стоял запах масла и гари, повсюду теснились советские станки, переоборудованные под немецкие детали. На входе висел портрет Гитлера, а рядом надпись: «Труд освобождает». Жестокая ирония.
Все сохраняли невозмутимость, не морщились от запаха. Как только появлялась работа — приступали к ней. Среди рабочих были те, кто готов был трудиться не за еду или из страха, а просто потому, что не знали, как иначе. Они работали по своей воле, за исключением немногих. Рамку, где раньше был нарисован серп и молот, теперь использовали как подставку для инструментов. Словно прошлое было уничтожено, а люди цеплялись за его остатки. Однако не было и намёка на какое-либо сопротивление.
— Вставай к токарному, — сказал конвоир и толкнул меня к станку.
— Я не умею.
— Никто не умел. Смотри и учись.
Я взглянула на Матвея и увидела, как он растерян. Рука сама потянулась к рычагу — нужно было освоиться, заставить их думать, что я на их стороне, раз мне дали шанс работать там, где обычно зарождалось подполье. Я надеялась, что все рассуждают так же.
Впервые я почувствовала себя такой неумелой. Ответственный за станки, щеголявший в нацистской эмблеме, посмеялся надо мной, а затем усадил на пол и дал стопку заляпанных кровью бумаг.
— На, переводи. Мужики пусть трудятся. Ты не силой бери, а умом.