— Заходи, — приказным тоном указал он рукой на дверной проем. В комнате царил полумрак, и это не внушало доверия. Я с подозрением отдалилась от входа и сощурилась.
— Что там?
— Комната. Утолила любопытство? — я взглянула на него без расположения, посчитав его слова глупыми. У командира не было настроения, он выглядел уставшим, но меня это не волновало.
— Не пойду, — отрезала я. Артур удивленно поднял брови.
— Хочешь остаться спать здесь, в этом разрушенном и холодном коридоре? Что ж, я не настаиваю, — он снял немецкую фуражку, словно уже собирался зайти один.
— Если хотите, чтобы я зашла, объясните, для чего мне это, — страх сковывал горло, поэтому я с опаской скрестила руки, дабы защититься от леденящего сквозняка.
— Мастерская сильно пострадала. Поэтому больше не является полноценным заводом. Ей требуется ремонт, из-за чего нам доступно мало комнат. Другие заполнены, и тебе иначе придется ночевать здесь, — на удивление спокойно пояснил Гольдберт.
— Есть подвох?
— Да. Это моя комната.
Я в замешательстве опустила руки, порываясь тут же отказаться, но в остальной мастерской было невыносимо. Артур внимательно проследил за моим выражением лица и, с каменным намерением, принял мой выбор как само собой разумеющееся, словно после своих слов предоставлял мне право решения. Не дожидаясь, он полностью распахнул дверь и вошел первым. Мне ничего не оставалось, как с опаской последовать за ним.
Его отговорки по поводу разрушенной мастерской меня не ободрили. Скорее, казалось странным то, что честь ночевать с немецким командиром выпала именно мне, а не кому-то другому. С ним в комнате мог спать любой из мужчин, но на их месте оказалась я. Это было хуже наказания. Я чувствовала себя униженной как никогда прежде и мечтала о том, чтобы задушить его во сне. Если он посчитал меня самой жалкой из них, то Артур глубоко ошибался: моей ненависти хватит, чтобы расправиться с ним так же хорошо, как это сделали бы остальные. Наверное, он все-таки немного пугает меня, хоть я и стараюсь этого не показывать.
Я остановилась и застыла посреди небольшой комнаты. Здесь было тепло и уютно, пахло свежим деревом. Гольдберт прошел к светильнику, и теплый свет разлился по помещению, выхватывая из полумрака детали: стены, обшитые гладкими досками, простую мебель. Возле окна стоял небольшой стол, где стопками были разложены бумаги. Стояла кровать. Единственная. А в другом углу — вторая, но поменьше. От облегчения я выдохнула. Артур не стал снимать гимнастерку и практически сразу вышел. Я ждала его. Не знаю, зачем. Хотелось убедиться, что он был серьезен или, наоборот, что пошутил. Постепенно переставая надеяться, что он вернется, я осмотрела комнату внимательнее, но не осмелилась порыться в его документах. Осторожничала. Спать с начальником в одной комнате — это привилегия и опасность для будущей подпольщицы. Аккуратно сложив вещи, я разместилась на небольшой кровати. Места мне хватило. Пролежала так долго, задумавшись. Сон не приходил, как и немец. Онемевшее тело вскоре свергло меня, и я прикрыла застывшие веки.
Посреди ночи стало невыносимо игнорировать редкий шелест документов. Исподтишка я, не отрываясь, смотрела на неподвижную фигуру военачальника, что-то старательно изучавшего за столом. Он, не моргая, иногда делал пометки и записывал что-то, что я, увы, не могла рассмотреть. Кровать подо мной скрипела, что гарантировало выдать мое пробуждение. Я не осмеливалась даже дышать.
В родном доме я делала так не из слежки, а по привычке. По вечерам всегда сидела тихо — отцу было неясно, была ли я дома или нет, ведь во всех случаях из нашей комнаты с сестрой не было ни шороха. Он часто заходил и поднимал скандал, если меня не было ночью дома, а затем перестал. Тоже привык.
— У тебя глаза не болят так упорно смотреть на меня? — спросил Артур, даже не поворачивая головы в мою сторону. Смотрела я действительно открыто, но не настолько, чтобы почувствовать мой взгляд со спины.
— Я смотрю не на вас, — сдержала я порыв нагрубить.
— А на что? Заинтересовали документы на столе? Поверь, здесь нет ничего стоящего, — улыбнулся мне Гольдберт с издёвкой. Я поморщилась от неприязни. Заставила себя молчать, чтобы не привлекать внимания. Тщетно.
— Почему не спишь?
— А вы? — переспросила я.
— Как видишь, я работаю, — Гольдберт впервые повернул ко мне голову и улыбнулся, словно пытаясь одурачить меня. Не известно было, чего он хотел от меня. Явно не того, чтобы я замолчала.