— Обычно когда люди работают, они не радуются.
— Может быть, здесь так принято, — пожал плечами майор. — У нас все по-другому.
— Неужели? — усмехнулась я, сжимая от нервов подушку под собой сильнее. Ожидала услышать треск рвущихся тканей, но меня пронесло.
— Да… — мечтательно закивал потолку немец, вспоминая родные края. — Мы в работе знаем толк.
— Я заметила, — кивнула я. — Вы знали, что в некоторых странах есть смерть по причине долгой работы?
— Разве у вас такой нет? — заинтересованно отозвался майор.
— Как раз таки нет. Пока что, — звучало твердо. Сквозила обида.
— Надеюсь, никто не умрет здесь по этой причине. — Я слышала не слова, а лживое лицемерие. Он рассудительно и добродушно кивал, но в его речах читался совсем другой смысл. Меня тошнило.
— Может, тогда, вернетесь к работе? — так же лживо предложила я. Немец тихо посмеялся и оттолкнулся от стола, расслабившись от сарказма.
— Ты желаешь мне смерти?
— Конечно нет, Господин Гольдберт, — натянула я слабую улыбку. — Я же сама сказала, что от долгой работы у нас никто еще не умирал. Вы вряд ли будете первым. Вы не похожи на человека, который много работает.
Артур поджал губы, словно хотел сдержать смех, и задумчиво смотрел на стол некоторое время.
— Если не секрет, кто ты по профессии? Наблюдательная и интересная персона. — обратился он ко мне. Я пожала плечами.
— Обычная работница немецкой технической мастерской. — Мы оба знали, что он имел в виду другое, но тот не стал пытаться переспрашивать.
— А как звать эту работницу? — Разговор шел словно о другом человеке. Я некоторое время пристально глядела на него. Артур выжидающе всматривался, скрестив руки.
— Когда составят списки рабочих, тогда и назову свое имя, — кивнула я.
— Я составляю его прямо сейчас, — указал он ладонью на бумагу на столе. — Будет лучше, если я сразу впишу тебя. Так дело пойдет быстрее, — Я сжалась. Хотелось ударить майора головой об эту неудобную мебель.
— Я не виновата в том, что вы не любите спать по ночам, — Он раздраженно стиснул зубы и развернулся обратно к рабочему месту.
— Держу в курсе: с главнокомандующим, вроде меня, так не следует разговаривать, — нахмурился в предупреждении Гольдберт. Мне хотелось истерично смеяться с его важной особы.
— Со мной тоже… — буркнула я в подушку, зажав себе рот. Он расслышал. Ничего не ответил. И от этого стало легче. Наверное, ему тоже.
От таких ночных разговоров меня невольно трясет. Они напоминают мне о родителях. Теперь я зажмурилась, чтобы не видеть этот свет от торшера и Артура Гольдберта. Комната напоминала нашу спальню с сестрой. Хотелось плакать. Хотелось задушить его. Но он был ночной птицей. Днем его нет. Ночью он здесь. Сумерки Либерта — его среда обитания. Раздражал его распорядок дня. Я сплю у него под боком и не могу подобраться. Он был на ладони, но ускользал между пальцами.
Еще немного и я сойду с ума.
Утром и след его простыл. Встала я рано, под резкий звон колокольчика навязчивого солдата, расхаживавшего по коридору. Создавалось ощущение, что в этой комнате я спала одна, а тот его ночной визит — лишь преднамеренная попытка разбудить меня. Чувствовала я себя неважно. К слову, последние пару лет мое утро начиналось одинаково. Только я и представить не могла, что просыпаться мне будет хотеться еще меньше, особенно когда я это делаю в Либерте, а вокруг вооруженные немцы притворяются, что они не такие злые, как кажутся. Абсурд. Куда ни посмотри — везде абсурд. Может, в этом есть смысл.
— Немцы куда-то изволили убраться… — задумчиво проговорила я Руслану. — Лови. — Я кинула ему яблоко, сорванное с яблони, что росла прямо перед окном у Гольдберта.
— Откуда? — удивился Руслан. Я откусила свое. Сок, брызнув, обжег сладостью.
— Сорвала. Яблоня до окна Гольдберта достает. — Руслан вскинул брови, терпеливо ожидая продолжения. Я, смутившись, покачала головой, подбирая слова. — Я ночевала у него. И, похоже, теперь так будет всегда.
— Ты… Что?! — Руслан потрясенно поднялся на ноги. Я, поджав губы, не смогла удержать его.
Мне было нестерпимо неловко от осознания случившегося. Для советской женщины это было бесчестьем, и я не была исключением. Был бы жив отец, замучил бы хуже врагов. А потом и этого самодовольного Артура Гольдберта.
— Пожалуйста, скажи, что это шутка. Ты же шутишь, Даша?! Я думал, тебя вчера пытали!
— Это и есть пытка. Ему что-то нужно от меня.
— Он не приставал к тебе? — Руслан побагровел от ярости. Затопал ногами по песку. В воздух взметнулась пыль.
— Нет. Почти. — Друг прищурился. — Клянусь, не приставал. — Твердо сказала я. — И, думаю, пока он не представляет серьезной угрозы для Красной Армии. Обычный комендант. Во всяком случае, есть и посвирепее его. Он не станет первоочередной целью.