За углом красильного цеха забор проржавел от химикатов, доски подгнили. Руслан подметил, что немцы избегают этого участка даже во время обходов: здесь невыносимо воняло краской, а часовые тонули в лени. Тайник был прикрыт грудой старых бочек, которые пустовали и валялись без дела. Бесшумно сдвинув их — благо, те на колесах от тачки — мы проползли под забором, приподняв его ломом, найденным тут же, для ремонта. Открывшийся проход, полный надежды, позволил нам уйти неприметно. Ноги, обутые в деревянные колодки, мы обмотали старыми тряпками, соорудив подобие башмаков. Так бежать стало сподручнее. Условившись соблюдать предельную осторожность, мы разбежались в разные стороны. Руслан направился прочь от высохшего русла реки — к местному складу, надеясь раздобыть медикаменты и выведать хоть что-нибудь. А я — к Комиссаровскому гнезду, где надеялась найти Марью.
Дом был пуст. Холоден и не тронут, словно стоял под невидимым прицелом. Я замерла на пороге, не в силах поверить, что происходящее со мной — правда. Марьи здесь не было. В порыве отчаяния я оббежала все комнаты, надеясь услышать её скромный голос, который недавно только окреп, когда она взяла на себя обязанности руководителя. Хотелось верить, что все в порядке, но в жилище словно эхом звучало: это было по моей вине. Постель небрежно расправлена, пыль уже осела, но чувствовалось, что здесь недавно кто-то был. До костей пробирала безнадежность, которой было пропитано это место. Я стала действовать, словно на месте преступления, рассматривая мебель, посуду, родительскую спальню, но ни намека на следы борьбы, сборов или бегства. Всё оставалось на своих местах — но прежним уже не было. Заглянула в печь, разгребла голой ладонью угли. Холод. И сожжённый листок бумаги, нервно зажатый между пальцами. Моё послание, прочтённое покинутой сестрой. Марья хранила даже те вещи, что причиняли ей боль, поэтому предала огню письмо, повинуясь необходимости. Люди не меняются. Мы все те же. И привычке своей она не изменила — хранила до последнего. Безутешно плача, я была сломлена горем, ощущением обмана и осознанием тщетности своего стремления быть полезной. Я осела на пол. Моё решение уйти на войну привело к потере сестры. Теперь уже по-настоящему. Мы все те же. Я тоже сбежала, как и много лет назад. Прикрываюсь долгом, необходимостью, и забыла о самом главном, что было всегда обязательным — о близком человеке, что хоть и не была мне родной по крови, но настоящей — нестерпимо слабой, но в большей мере верной, в отличие от моей слепой погони за признанием. Я повернулась, и в дверной проем влетели листья, словно напоминание об утрате. Пнув их ногой, я размела их по крыльцу. На поверхности виднелись потёртости — пожалуй, единственное свидетельство войны. В них забита грязь и отпечатки от дорогих кожаных ботинок. Немцы были здесь.
Мне придётся разобраться, что случилось. Иначе я не смогу жить с мыслью, что причастна к исчезновению сестры.
Соседи перешёптывались и отводили взгляд. Я не стала пытаться выведать у них что-либо, привлекая к себе лишнее внимание. Оно мне ни к чему, ведь слежки хватало и в мастерской. Я решила направиться к площади, чтобы порасспрашивать у тех, кто более разговорчив. Переулки, прокладывающие мне путь, пустовали. Выходя из очередного, я заметила объявление на стене здания. Особенно чётко выделялось крупными буквами: «А вы знаете, кто это?..». Портрет сына Сталина был совершенно узнаваем — я не поверила своим глазам. Немцы с каждым днём приближали нас к поражению, и теперь хвастаются своим новым достижением — сын Сталина сдался в плен. Никто не обращал внимания на объявления и разбросанные листовки на немецком — теперь это стало частью обыденности, к которой Либерт привык. Озлобившись, я выругалась. В гневе сорвала плакат, пока никто не видел, и разорвала на мелкие клочки. Никогда не поверю в то, что враг побеждает. И эти вывески, написанные коверканным русским, не внушали доверия — всё это лишь провокации, способ обмануть и подорвать нашу веру. На стене, под тем местом, где только что висело объявление, углём было начертано: «Смерть фашистам». Робко, неровно, но умело — скрытно нанесён советский девиз, свидетельствующий о несокрушимом духе. Мы с Русланом не одиноки. Просто нужно тщательно искать единомышленников. Будь то в мастерской или в селе — они везде одинаковы.
— Марья Комиссарова? Не видели… — торговец на секунду задумался, будто перебирая в памяти лица.
— Помню Марию. Как немцы пришли — и всё, будто сквозь землю провалилась, — женщина в возрасте отвела глаза.
— Этих… подручных Комиссарова — расстреляли сразу, всех до единого. Царствие им небесное. А Марьи, смотрительницы, с ними не было, — старик нервно теребил бороду, седую и жесткую, словно проволока.