— Дарья?.. — выдохнула она, словно ожидала увидеть дух отца, а не сестру с потертым чемоданчиком в руках. И не важно, что мертвым двери открывать нельзя.
— Здравствуй, — выдавила я, и одиночество последних лет отступило, сменившись странным, щемящим чувством вины и надежды.
Наследство
Либерт в тот день замер в неестественной тишине, будто само село затаило дыхание, провожая в последний путь человека, чья тень до сих пор витала над этими кривыми улочками. Людям было не до моей с Марьей личной потери. Ее и не было. Мои отношения с отцом умерли задолго до него. Мы собирались хоронить чиновника. Сурового, но справедливого. Чужого мне человека, который был своим же для Либерта.
Меня не покидало гнетущее чувство тревоги. Бессонница, рассеянность, мрачное настроение — все это делало отцовский дом совершенно невыносимым. Он был пропитан отголосками прошлого, отчаянием и гнилью ностальгии. Даже запах свечей из церкви, где отпевали отца, вызывал тошноту. Единственная мысль, дарившая слабое утешение, заключалась в том, что по возвращении в Смоленск я смогу оставить все это позади.
Марья провела много времени рядом с отцом, ведь она не уехала в город, как я. Она осталась в приговоренном Либерте и трудилась в местной больнице, где тихо и безраздельно хозяйничали медсестры. Передо мной уже не стояла та наивная девочка, которая пыталась превзойти всех в учебе и воспитании. Однако привычка угождать всем осталась — она все так же суетилась, переставляя вазу с цветами то в одно, то в другое место, не решаясь выбрать, где лучше. Её светлые русые волосы завивались в аккуратные локоны, щеки розовели при каждом стуке в дверь, а серые глаза мерцали на солнце, затмевая даже самый чистый пруд. Она была худенькой и очень шустрой, а голос — мягким, как и ткань на ее плечах. Но за этой простотой скрывалось что-то неуловимое — никогда нельзя было понять, что творится у неё на уме. Я замечала перемены в её облике и поведении, в отношении к жизни, но её намерения оставались туманными и изменчивыми, словно вихрь.
В тот день, несмотря на моё внутреннее смятение, она была искренне рада видеть меня среди мрака ночного Либерта. Наш разговор вышел молчаливым и неловким — слова, словно пугливые птицы, взлетали в голове и тут же прятались в зарослях нерешительности. Мы разошлись по комнатам: я — на свою старую кровать, где провела часть юности, корни которой уже глубоко пустили в землю и не позволяли сдвинуться с места; она — на постель родителей, где отец долгие ночи боролся с бессонницей. Меня удивило, как комфортно ей было находиться в доме, пропитанном дымкой личности основателя этих мест.
Здесь я была насторожена, как никогда. Каждый уголок отзывался сумрачными детскими воспоминаниями и навязчивым желанием бежать из этой глуши. Либерт изменился, но сохранил острые осколки прошлого, болезненно вонзающиеся в мою уже затянувшуюся рану. Воздух здесь казался густым и отравленным, ведь именно таким я его запомнила с ранних лет.
Когда мы пришли на кладбище, мой взгляд скользнул по рядам могил. Казалось, их количество не изменилось ни на одного человека. Не то чтобы меня это огорчило, скорее, натолкнуло на мысль о том, что кладбища всегда остаются неизменными, словно смерти происходят в таком количестве, что их перестают замечать. Как и отсутствие смертей, впрочем. Кладбище Либерта было тому живым подтверждением.
Рядом с могилой матери, которую я видела впервые (ведь когда она умерла, я проходила воинскую службу), возвышалась высокая мраморная плита, словно заслоняя собой остальные. Земля вокруг ее могилы давно осела, надгробие немного покосилось, а буквы имени стерлись от времени и дождей. Каким-то нелепым образом мать всегда оставалась для меня далеким, туманным образом, а теперь я стояла перед ее могилой, но ничего не чувствовала.
Проститься с Михаилом Комиссаровым пришел почти весь Либерт. Многие не умещались на кладбище, поэтому люди подходили к могиле по очереди. Даже священник, навеки запертый в своей церкви, что возвышалась над селом, прошептал все положенные молитвы и отдал последние почести отцу, несмотря на то, что тот при жизни презирал его и не верил в Бога. Многие, кто обычно обходили его стороной, сегодня находили слова утешения. Священник был сгорблен, словно сама жизнь заставила его замереть в поклоне, молясь на коленях за тех, кто не ходит в церковь. Смотря на него, я чувствовала острую жалость и несправедливость мира. Как только отец умер, священник начал жить. Эта мысль заставляла просить прощения.