— Вам бы помолчать, Дарья. У вас и своих забот хватает, — мужчина прищурился, оценивая меня. В его взгляде читалось предостережение.
— Не ищите. Всё равно не найдёте. У немцев правила простые: знаешь — молчи, — комсомолец бросил это как непреложный факт.
— Тётя Марья плакала! — донеслось сзади, но ребёнку тут же закрыли рот.
Значит, жива. Или была жива. Или кто-то очень хочет, чтобы все думали иначе. Слепо надеяться, что Марья сбежала или помогает фронту я не могла. Но у меня не оставалось выбора.
Люди не стали другими из-за войны — они всегда умели молчать, когда это необходимо. Просто раньше не было такого повода.
Осуждать их не мне. Придётся с этим жить. Но и забыть — не выйдет.
Это тот Либерт, за который я должна бороться. И это тот Либерт, который я избегала всю жизнь.
— Извините, у вас не найдется сигареты? — вопрос был обращен к случайному прохожему, которого мне удалось поймать на углу. Тот, услышав мой жалостливый тон, без слов поджёг мне папиросу и поспешил удалиться.
Площадь кипела от выкриков и суеты. Казалось, людям всё равно, на кого работать. Так было воспитано общество. Они шли, опустив головы, угрюмые и покорные. Дым от папиросы извивался в воздухе, и от этого казалось, что фонтан, который теперь не работал, объят пламенем. Пальцы мои подрагивали каждый раз, когда я слышала шум мотора. Я пыталась заставить себя верить, что ещё немного поживу. Создавалось ощущение необратимой неизбежности: рано или поздно меня раскроют и избавятся так же, как и от Марьи и от всего советского, что было в этом селе. Слухи распространялись быстрее правды, и прохожие говорили о том, что дочь Комиссарова вернулась в Либерт. Начинается.
Мимо меня, еле волоча ноги, прошел мальчишка. Он с упорством катил перед собой телегу и вздыхал, утомляясь от огромных деревянных брёвен. Они с шумом подпрыгивали, когда подросток натыкался на препятствия. Он неистово громко чихал, потому и привлек мое внимание. Я зажала папиросу между зубами и догнала парнишку, преисполненная желанием помочь.
— Давай помогу. Одному не вытянуть.
Подросток оценивающе оглядел меня:
— Сама-то справишься? Вид у тебя не особо крепкий.
Я усмехнулась:
— А у тебя язык чересчур острый для пацана. Как звать?
— Слава. А тебя? — напряжённо ответил он.
— Даша.
Мы молча двигали телегу несколько метров. Слава украдкой изучал меня.
— Ты из мастерской.
— С чего взял? — я замедлила шаг.
Он указал на мою руку:
— Под ногтями уголь. В селе печи топят дровами — уголь только в мастерской. Да и запах…
— Может, я печь дома растапливала? — играючи прервала я его.
— У тебя на локтях следы машинного масла. И правая рука в мелких царапинах — как от металлической стружки.
Я замерла, поражённая его наблюдательностью.
— Откуда ты в этом разбираешься?
Слава пожал плечами:
— Когда кругом одни немцы — учишься замечать всё. Иначе не выживешь.
— А форма моя тебя, значится, не смутила?
— Смутила. Только любопытно было, где именно работаешь — в мастерской или на складском хозяйстве. Да и сбежала ты в то время, когда немцы уехали… — с подозрением пробормотал подросток.
Оставив телегу, я вытерла лоб, спрятав потухшую папиросу в карман робы и повернулась к мальчишке. Тот настороженно и пристально смотрел на меня. Я с головы до ног оглядела его. Одет он был не лучше, чем я, и светлая голова, похожая на клочок сена, переливалась в лучах солнца. Под глазами уже пролегли морщинки от того, как он постоянно хмурился.
— Ты… очень наблюдательный, — со странной задумчивостью огляделась я. — Похвально.
— Бабка говорит, я старую душу в себе ношу, — вдруг улыбнулся он. От его улыбки стало теплее. Я засмеялась.
— А родители?
— Мёртвые.
Славка наблюдал за моей реакцией. Удивления не было. Раз мальчик говорит об этом спокойно — значит, это произошло давно и, возможно, когда он был совсем малышом. О сожалении он не просил, и от этого возникало ощущение, что у нас с ним много общего. Теперь телега казалась ношей сиротства, которую Слава нёс один. Я вздохнула.
— Слушай, если что — ищи меня, помогу, — Слава кивнул, но словно не хотел верить.
— Ты не знаешь, куда уехали немцы? — заговорщицки прошептал мальчишка.
— Нет. Хотела узнать в Либерте.
Мы дошли до поворота. Слава остановился, будто что-то обдумывая.
— Если тебе надо куда-то идти — держись левее. За старым амбаром тропа к ручью. Там редко кто ходит.
— Почему помогаешь? — с подозрением спросила я.
— А ты почему? — с хитростью в глазах улыбнулся он.