Мы с сестрой были единственными, кто не плакал в тот день. Связь Марьи с отцом была натянутой, словно старая, потрескавшаяся карта, которую страшно развернуть, боясь порвать окончательно. В детстве он осыпал ее колкостями и пренебрежением, а в последние годы она просто не знала, как пробить стену молчания, отчуждения, выросшую между ними.
Я же чувствовала лишь зияющую пустоту. Не тоску, не грусть — лишь равнодушное безмолвие внутри. Смотрела на опускаемый в землю гроб и не могла осознать, что это конец для него. Отец не успел даже постареть, как все оборвалось, оставив после себя лишь неразрешенные вопросы и недосказанные слова, словно оборванную строку, которая никогда не будет дописана. И эта оборванность, эта бессмысленность всего происходящего, обжигала сильнее любой боли. В груди таилась жалость: к отцу и к этому месту.
Похороны прошли спокойно. Мой приезд в Либерт был встречен сдержанным одобрением. Нам выражали соболезнования, но в глазах читалось и беспокойство о будущем, о грядущих переменах.
Мы решили выкроить день тишины. За этой суетой сочувствующих, которых принято было считать приближенными Комиссарова, хотелось перевести дух и трезво оценить, что ждет Либерт после смерти его смотрителя. Марья поделилась, что отец, будучи справедливым человеком, предоставил своим дочерям самим определить, какую часть наследства взять. Я, как сотрудник милиции, знала все юридические тонкости и могла попросить ее показать документы, подписанные отцом, но не стала этого делать, объяснив себе тем, что она моя сестра и я ей верю. Мне не было дела ни до бывшего семейного дома, ни до власти над Либертом. У меня и без того было много проблем. А Маша, которая осталась рядом с родителями и помогала им за нас обеих, заслуживала это наследство гораздо больше меня. Я это понимала и морально готовилась подписать документы об отказе от своей доли. Считала, что свой долг уже выполнила: приехала, проводила отца в последний путь, помогла Либерту оправиться после потери. Не в моих принципах было уйти в юности из дома, разорвать все связи с семьей, а потом вдруг вернуться и забрать себе большую часть состояния, испортив жизнь Марье.
У меня был свой путь, и он никак не связан с Либертом.
Этот довод перевесил все остальное. Его достаточно, чтобы уехать, не оглядываясь, достаточно, чтобы отпустить это место навсегда. Я долго обдумывала все "за" и "против", стараясь отвлечься от эмоций, и поняла: даже наследство не решит моих проблем. Возьму я этот небольшой процент — и что дальше? Потешить самолюбие? Присвоить часть отцовского труда? Только чтобы он потом являлся мне во снах, полный укора. Это было бы признанием поражения. Но я не проиграла. Всю жизнь я справлялась сама, без помощи родителей, без их любви. И дальше справлюсь.
Ближе к полудню, когда соседи стали сонно выходить на улицу, я сидела на диване в гостиной и молчала, вглядываясь в хрупкий силуэт младшей сестры. Она продолжила напевать какую-то мамину колыбельную, которую мы слышали только по праздникам.
— Я решила отказаться от наследства, — произнесла я, скорее констатируя факт, чем спрашивая совета. Марья повернулась от неожиданности, ее локоны взметнулись вверх.
— Как? Ты уверенна? А если передумаешь?
— По закону я имею право, по совести — нет. Будет неправильно делить с тобой то, что безоговорочно принадлежит тебе одной.
Из-за блеклого света мне показалось, что у Марьи застыли слезы в глазах. Почему у нее была такая реакция — мне было неизвестно. На расстоянии я чувствовала какую-то приевшуюся боль на ее сердце.
— Делай так, как считаешь нужным. Я не стану тебя отговаривать. Если ты уверенна, то нужно подготовить документы об отказе.
Марья не стала разворачивать эту тему и придавать ей моральной глубины, как она любила это делать. Казалось, ее мало интересовало мое решение, однако, ее поведение стало увереннее, а движения более резкими. Было заметно, как ее ресницы неестественно дрожали, словно она обрадовалась, а все ее горести отступили на второй план. Даже если бы в глубине души Марья добивалась именно этого, меня никак не задела ее реакция. Наоборот, это доказывало, что мне здесь делать нечего, и даже сестра хотела бы забрать себе все без остатка. Увы, мне только в радость.
Мы помолчали. Я разглядывала торчащие нитки в старом диване, следя за своими хаотичными мыслями.
— Да, я уверенна.
— Тогда я сообщу… нашим людям, чтобы все сделали. Они подготовят документы, — Марья подошла к телефону и начала набирать цифры. Через некоторое время она положила трубку, договорившись с временным авторитетом Либерта, что не успел разбежаться после смерти смотрителя.