— Сама-то ты готова к такой ответственности? — повернулась я к ней.
Марья медлила с ответом, словно ее застали врасплох.
— Я готова. И не боюсь, — наконец произнесла она. — Я многому научилась у отца, наблюдала, как он ведет дела, даже когда он не пускал меня в кабинет.
Я слушала ее, и словно смотрела в незнакомое зеркало. Моя младшая сестра преобразилась, стала храброй, несокрушимой. Ни тени слабости, ни жалобы — лишь сталь в голосе и решимость во взгляде. Обманчивая хрупкость скрывала пламя, готовое испепелить любого, кто посмеет посягнуть на ее мир. Я с удивлением ощутила, как в груди рождается нечто похожее на гордость. Смешанная с облегчением и, возможно, каплей радости.
Я достала сигарету и, открыв окно, выпустила дым навстречу хмурому небу. Над Либертом сгущались тучи, а дождь, набирая силу, грозил перерасти в долгий ливень.
— Все так изменилось, — пробормотала я, скорее себе, чем ей.
— Почему? — тихо спросила Марья, робко приближаясь.
— Время идет, — пожала я плечами.
— Дело не во времени, — возразила она. — Дело в людях.
Я неожиданно повернулась к ней, выпустив струю дыма прямо в лицо. Марья не дрогнула, не поморщилась, хотя я помнила, как она ненавидела, когда отец курил. За окном взбесился ветер, врываясь в комнату вместе с ледяными брызгами дождя. Я поежилась, пытаясь привыкнуть к такому холоду.
— Обсуждать больше нечего. Все решено, — Марья кивнула, соглашаясь с моим тоном. — Значит, пусть готовят бумаги, и я поеду. На работе, чувствую, уже завал…
Вскоре алый огонек сигареты обжег пальцы. Я потушила окурок в тяжелой отцовской пепельнице.
— Включи радио, послушаем, что там с погодой, — попросила я. — Льет как из ведра. Даже в детстве такого не припомню.
— Ох, а дрова! — воскликнула Марья, будто только сейчас осознав разгул стихии. — Толян же полдня их колол! Сгниют теперь, что ли? Дай-ка я схожу, накрою, — и, не дожидаясь ответа, бросилась к плащу.
Я закрыла окно, еще раз убеждаясь в серьезности ее намерения. Марья, хрупкая, слабая, даже полено поднять не могла, теперь рвется в бурю, чтобы ее ветром к церкви на холме унесло. Я схватила ее за руку, когда она начала накидывать плащ, и оттащила от выхода.
— Дуреха, ты себя видела? — вырвалось у меня. Она непонимающе смотрела мне в глаза, сжимая в руках плащ.
Я знала, что переубеждать бессмысленно. В глазах Марьи уже зажглось то самое упрямство, с которым она бросалась в омут с головой. Вздохнув, я сменила тактику:
— Ладно, давай я сама схожу. Тебя же ветром сдует.
Я выхватила плащ и, не дожидаясь ответа, нырнула в бушующую стихию. Пусть уж лучше промокнет моя куртка, чем ее хрупкие кости сломает порывом ветра.
Дождь постукивал по брёвнам сарая глухими, убаюкивающими ударами. Всё пахло мокрым деревом и прелой листвой — знакомый, почти милый запах детства, который я почти забыла. Яростный ветер пытался достать меня даже здесь, под навесом. Я торопливо накрыла дрова полотном и повернулась к дому.
— Война!
Надрывный визг с крыльца перекрыл шум дождя и впился в барабанные перепонки. Второй раз мне не нужно было повторять.
Дверь дома с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На крыльцо выскочила Марья — как подстреленная птица. Лицо её было искажено до неузнаваемости, глаза — два огромных, тёмных пятна ужаса.
— Даша! Война началась! По радио передали!
Она повторяла это снова и снова, захлёбываясь, задыхаясь, обхватив себя за плечи, словно пытаясь удержать от распада на части. Марья металась на месте, не решаясь выпрыгнуть с крыльца и бежать к сараю.
Я смотрела на это живое воплощение паники, этот сметённый ум. И ничего не почувствовала. Вместо ярости и удивления внутри возникла... тишина. Абсолютная, всепоглощающая, что душила, но и давала мыслить здраво.
Я просто прошла мимо сестры, не сказав ни слова. Она на миг даже перестала рыдать. Но лишь на миг.
Я не помню, как дошла до двери своей комнаты. Как будто даже упала — но шла при этом ровнее солдата. Заперевшись, я словно отгородилась от немыслимого. Но это был лишь самообман, иллюзия защиты. Война проникла повсюду, отравляя воздух, и отгородиться от неё было невозможно.
Комната пахла пылью и одиночеством. Я легла на кровать и уставилась в стену. Снаружи всё ещё доносились приглушённые рыдания Марьи и монотонный стук дождя. Я не утешила её... и как будто сделала больнее только себе.
Мысли не шли. В голове было пусто и бело, как в вымороженной степи. Только где-то очень глубоко, на уровне инстинкта, щёлкал единственный кристально ясный вывод, холодный и неоспоримый: