Больно будет всегда. А страдать или нет — каждый выбирает сам.
Это было не сокрушающе. Это было... окончательно. Как захлопнувшаяся дверь склепа.
Через пару часов стихия утихла, словно выдохнула, но легче не стало. За окном я увидела не умиротворяющий закат, а панораму хаоса. Я опустошенно смотрела сквозь заляпанное стекло и не верила своим глазам. Люди, словно очнувшиеся, вывалили на улицы, растерянные и перепуганные. Они толкались, кричали, пытались найти хоть какую-то опору в рухнувшем мире. Кто-то рыдал, прижимая к себе детей, кто-то лихорадочно прятал вещи в землю, будто это могло спасти от неминуемого голода. На лицах — страх, отчаяние, непонимание. В глазах — мольба о спасении. Они словно ждали, что сейчас всё окажется дурным ведением, и мир вернется в прежнее русло. Но мир уже никогда не будет прежним.
Я уже не смогу вернуться в свой тихий Смоленск, в эту сонную провинцию, где время, казалось, застыло навечно. Не смогу снова погрузиться в привычный ритм жизни, словно за сотни километров не гремит война, не льется кровь, не рушатся судьбы. Жизнь там, которая казалась мне такой желанной, теперь представлялась невыносимой, лживой, нечестной. Я знала, что война изменит Смоленск навсегда. И пока враг не дотянулся до старинных городских стен, я должна идти туда, где сейчас кипит жизнь, где решается судьба страны, где моя помощь нужнее всего. На фронт.
Я не спала всю ночь.
Никто не спал. Вместе с войной в Советский Союз ворвался хаос, что испепелял улицы и дома, человеческие души, их убеждения, их веру. Все замерли в тревожном ожидании, словно каждый шорох выдавал их присутствие, и лишь ночная тишина дарила обманчивую защиту. Смоленщина отчаянно отсчитывала свои мирные часы. Я тоже считала их до самого рассвета, но, не выдержав, вышла во двор, и закурила. Следила, как табачный дым растворяется в предрассветной мгле, и думала о том, что скоро его запах смешается с гарью и пеплом от немецких взрывов.
Либерт был построен руками немецкого населения, переселенного сюда десятилетия назад. Здесь на войну отреагировали громко, истошно, с надрывом, но меня терзал вопрос: если немцы дойдут сюда, будут ли жители Либерта так же яростно сопротивляться? Мой отец, этнический немец, женившийся на русской славянке, сражался за коммунизм, за светлое будущее, в которое искренне верил. Он не знал немецкого языка, никогда не был в Германии, но в душе был советским человеком, честно трудившимся всю свою жизнь, как и большинство жителей Либерта. При этом, в местной школе по сей день с особой теплотой преподавали немецкий язык, а порой на глухих переулках можно было услышать обрывки немецкой речи. Воспользуются ли они сейчас возможностью показать завоевателям, что они «свои»? Воссоздастся ли конфликт мировозрений?
Я оставила эти вопросы без ответа, боясь сойти с ума от неизвестности. Несколько дней Марья не выходила из дома, избегая встреч с людьми, и я с тоской осознала, что мои отпускные дни подходят к концу. Долго раздумывать не пришлось. Взяв себя в руки, я села за стол и написала рапорт об увольнении из милиции, понимая, что в Смоленск мне уже не вернуться. Закончив, взяла ходатайство, чтобы в сельсовете сделать копию и приложить ее к рапорту, объяснив свое увольнение тем, что ухожу добровольцем на фронт.
Вскоре мы с сестрой отправились в сельсовет, чтобы покончить с делами о наследстве раз и навсегда. К счастью, товарищи поддержали наше стремление завершить все как можно скорее. Я бегло просмотрела документы, не вникая в детали, и машинально поставила подписи там, где было указано. Отказ без сомнений...
На улицах царила атмосфера всеобщего напряжения. Люди оглядывались друг на друга с подозрением, перешептывались, но, не сдерживаясь, поддавались панике, пытаясь достучаться до небес. Марья не торопилась объявлять себя новой главой Либерта, понимая всю тяжесть ответственности. Но среди хаоса и криков все чаще звучал ее голос — неопытный, но твердый, полный решимости прекратить это безумие.
Вокруг местного военкомата, расстеленный посреди улицы, постепенно начала собираться молодежь — парни и девушки, полные юношеского задора и страха. Взрослые, словно чумные, обходили это место стороной, не решаясь геройствовать на поражение. Было невыносимо смотреть, как вместо закаленных ветеранов в строй встают совсем юные лица. Я всё сильнее ощущала непреодолимое желание встать рядом, собой заслонить их от грядущих потерь. Однако продолжала проходить мимо каждый раз, как и остальные.