Так чем же я отличаюсь от этих мужественных трусов?
Спустя еще сутки обстановка была неизменной. Только настенных часов стало больше, а время — длиннее.
Сестра постепенно возвращалась к жизни, поглощенная бременем власти над Либертом. Я не сомневалась, что мое решение отправиться на фронт встретит яростное сопротивление. Я предпочла умолчать о том, что уже сложила с себя полномочия милиционера, и ответ из Смоленска пришел незамедлительно, без лишних расспросов. То ли вмешательство полковника сыграло свою роль, то ли начальству было попросту безразлично — осталось загадкой. Я любила свою работу, долго к ней шла, но, увидев заветную резолюцию, почувствовала странное облегчение. И на миг мелькнула мысль: вдруг и Марья захочет разделить со мной тяготы войны? Но тут же отогнала ее, как наваждение. Она слишком хрупка для этого — и телом, и духом. Война сломает ее, как тростинку. Могла бы, конечно, пойти медсестрой, но хватит ли ей сил выдержать этот ад? Я бы не смогла сосредоточиться на битве, терзаясь за нее, а здесь, в Либерте, она будет в относительной безопасности. Да и кому, как не ей, присматривать за селом? Едва вступив во владение наследством, она бросит всё и побежит на передовую, оставив людей без защиты, а дело отца, которому он посвятил жизнь, — без присмотра и надежды? В смутные времена нужен тот, кто останется верен своей малой Родине. Что же до меня, то к Либерту я больше не имею никакого отношения, недавно отказавшись от всего. И даже пожертвовав немалые средства после смерти отца, чтобы помочь жителям преодолеть горе, я считаю свой долг исполненным. Она же пока не сделала ничего. Но я не стану принуждать ее к подобным жертвам — это ее выбор. Ей выпала возможность заявить о себе, подтвердить право владеть этим местом. Мне же предстояло делом доказать, что я не просто женщина, а достойный воин, равный среди равных.
— Мне нужно с тобой поговорить, — произнесла я, повернувшись к Марье, как только мы вошли в дом.
— Только не говори, что ты уже засобиралась уезжать, — устало отозвалась она, проходя в комнату. — Мы только бумаги подписали. Успеешь еще. У тебя пара дней в запасе, я видела, ты отмечала в своем календарике…
— Дело, в общем-то, не в этом, — я скрестила руки на груди, прислонившись к подоконнику и стараясь скрыть смущение от мысли, что сестра рылась в моих вещах. — Документы подписаны, это так. Но, боюсь, на работу мне больше не понадобится.
— Как это не понадобится? — Марья настороженно обернулась ко мне.
— Я уволилась.
Сестра удивленно замолчала.
— Что это значит? Ты остаешься? — наивный блеск надежды на мгновение вспыхнул в ее глазах.
— Я иду на фронт, — твердо произнесла я. Тишина повисла в комнате, словно тяжелая завеса. Марья опустилась в кресло — то самое, у которого она слушала страшные сводки из радиоприемника.
— Как? На фронт? — она прикрыла рот ладонью. — Тебе? Уже сейчас?
— Маша, я не могу сидеть сложа руки и ждать, как все остальные. Раз объявили войну — меня скоро все равно мобилизуют. Лучше я сама пойду добровольцем. — Я задумчиво опустила голову, вздохнув.
— Чего ты добиваешься?! Не морочь мне голову, я прекрасно знаю, что тебя не призовут. Потому что ты…
— Женщина?
— Да! — голос Марьи сорвался на крик, глаза наполнились слезами. Она рывком поднялась с кресла, словно намереваясь достучаться до меня. Я покачала головой, стараясь сохранить видимое спокойствие:
— Ты не совсем права. Я училась на милиционера, отслужила год, потом добилась места в участке… Сейчас меня без колебаний отправят на фронт. Вокруг хаос, многие пытаются избежать призыва, в отличие от меня… Да и потом, Маш, там сейчас нужны люди с опытом — с опытом обращения с оружием, с опытом работы в экстремальных ситуациях. Это тоже своего рода долг.
— Именно поэтому ты нужна здесь! — горячо возразила Марья. — Ты нужна, чтобы не дать этому обществу рухнуть изнутри, а не там, в окопах, в роли пушечного мяса!
— Пушечное мясо? А что мне делать здесь? Прозябать на работе, где меня ни во что не ставят, несмотря на все те круги ада, что я прошла, чтобы добиться своего места? Да, я кое-чего добилась, но какой ценой? Ценой постоянного пренебрежения? — Я нахмурилась, оттолкнулась от подоконника и начала подходить к сестре. — Ты даже представить себе не можешь, как я ночами копаюсь в себе, ищу недостатки, боясь оступиться днем! Потому что, если я совершу ошибку — это запомнят все, в отличие от ошибок какого-нибудь мужика… А знаешь, Маш, мне страшно здесь. Страшно от неопределенности, от того, что я ничего не могу изменить. На фронте, по крайней мере, я буду знать, за что борюсь, за что рискую жизнью. Здесь же я каждый день рискую своим достоинством, своей верой в справедливость…