- Видел из окна, как вы любезничаете с Дашенькой, - сказал он еще издалека. - Экой вы проказник! Ну да дело молодое.
Ужасно мне не понравилось, что он говорит о ней так фамильярно. Я нахмурился и не ответил.
- Не журысь, хлопче, как говорят малороссияне. Вы, Григорий Федорыч, поди, обиделись на мою недоверчивость к вашему донесению? Такая у меня должность, нам без недоверчивости нельзя. Но то служба, а сейчас я с вами попросту, по человечности. Люблю я таких, как вы, сорви-голов: молодых, смелых да горячих.
Он действительно смотрел на меня с самой доброю улыбкой. Я отнес это внезапное дружелюбие за счет симпатии, которую, как видел Честноков, оказала мне генеральская дочь.
- А я вам по секрету вот что сообщу. - Он взял меня под руку и наклонился к самому моему уху. - Как лицу посвященному. Мы с его превосходительством по вашему дельцу распорядились вот как. Ваши сведения мы проверим. Есть у меня на то особый человечек, чтоб в горы послать. А как вы думали? Честноков свой хлеб не зря ест. Пока лазутчик проверит, не в засаду ли ваш каторжный нас заманивает, генерал потихоньку, без огласки, войска подготовит. И если оно правда, то мы ррраз! - Он ткнул меня пальцем в бок. - В двое суток Семиаульскую долину запечатаем. А окажется, что брехня - с места не тронемся. Но уж и с Никитиным тогда потолкуем-с.
Я высвободился, придал лицу строгое выражение.
- Вы, господин Честноков, посвящать меня в военные секреты не обязаны. Я в дела вашего... ведомства не мешаюсь. Только насчет Никитина вы зря.
Жандарм вмиг переменился. Добродушия с игривостью будто не бывало.
- Я вам не "господин Честноков", а "господин майор", коли уж желаете официально. Это вопервых. Во-вторых, фамилия моя не "Чесноков", как вы изволили произнесть, а "ЧесТноков". Не от низменного овоща происходит, а от слова "честь". Попрошу буквы "тэ" не проглатывать! Предок мой еще в эпоху Великого Петра верностью дворянство выслужил, а прозвище ему за честность было Честнок. Ну и в-третьих, насчет вашего каторжника. Это человек с темным прошлым, мутным настоящим и скверным будущим. Никакого доверия ему быть не может. Мне о каждом его шаге известно - и о прогулках по горам, и о дружбе с "хищниками".
"Откуда известно?" - чуть было не спросил я и вдруг вспомнил покойного Зарубайлу, однако о своей догадке умолчал и тем более не стал говорить майору, что фельдфебель приказал долго жить. Это могло бы навлечь на Олега Львовича дополнительные подозрения, а то, чего доброго, повлекло бы и расследование. Пускай Честноков узнает о судьбе своего агента в положенный срок - из ежемесячного гарнизонного рапорта о выбывших.
- Где изволили разместиться? - как бы между делом поинтересовался майор. - Я справился у адъютанта. Говорит, вы уклонились оставить адрес.
Я разозлился.
- Не "уклонился", а не могу найти комнаты! И это мое частное дело. Вас, господин майор, оно не касается! Вы мне не начальник, я вам не подчиненный! Мы служим по разным линиям!
- Линия у нас одна и та же, Средне-Кавказская, и я на ней старший штаб-офицер Отдельного Жандармского корпуса. Имею касательство до всего, что происходит на вверенной моему попечению территории. На то у меня имеется Инструкция.
- Какая еще инструкция? - не поддался я на глухую угрозу, рокотавшую в его голосе.
- Секретная, для ответственных лиц Третьего отделения и Жандармского корпуса. От его сиятельства графа Александра Христофоровича. По ней даны нашему брату особенные полномочия. Ясно-с? Отвечайте, поручик!
- Так точно, ясно, господин майор.
Все-таки упоминание о какой-то тайной инструкции, подписанной всемогущим графом Бенкендорфом, меня впечатлило.
Честноков вдруг подмигнул и с обезоруживающей мягкостью улыбнулся.
- Да что там, пусть уж я буду для вас "Иван Иванычем". Я ведь про адрес совсем в ином смысле, а вы уж вспыхнули. Знаю, как в Серноводске с квартирами. Помочь хотел.
- А вы разве можете?
- Я, батюшка Григорий Федорович, всё могу. Как царевна Лебедь из сказки покойного камерюнкера Пушкина. Хотите комнатку?
- Смотря где, - ответил я, глядя на него с подозрением. Мне вообразилось, не хочет ли он, чтоб я поселился где-нибудь у него под опекой.
- "Парадиз" гостиница вас устроит? Недурное местечко.
- Да был я в заведении купчихи Масловой! Все номера заняты.
- Ничего-с, я слово волшебное знаю. Обождите-ка минутку. - Он достал книжечку, вырвал листок. - Дозвольте, Григорий Федорович, вашей спинкой попользоваться.
Пришлось оборотиться к нему и наклониться. Карандаш скоренько пошуршал по бумаге.
- Вот-с. Дайте тамошнему приказчику, и он вас разместит превосходным образом. Ну, еще увидимся.
Майор вернулся в штаб, а я развернул записку. Там была написана всего одна короткая фраза: "Поселить хорошо и недорого. Честноков".
Глава 5. В гостинице. Мой однокашник. Подготовка к важному событию. Друзья Никитина
Что б вы думали? Меня, в самом деле, поселили в очень хорошую комнату бельэтажа, взяв совсем недорого. Я воспринял это маленькое чудо как новый знак благосклонной перемены в своей судьбе. Пока прислуга меняла белье и разбирала мой саквояж, я стоял в просторном вестибюле, гордо поглядывая на соискателей свободного номера, являвшихся чуть не поминутно. Водяной сезон, как я уже говорил, был в разгаре. Раз все обернулись - мимо стойки в свои покои прошла хозяйка, та самая Маслова. Она была лет тридцати, с круглым лицом рубенсовской красотки и соответствующих статей, одета во что-то переливчатое, с чудесной персидской шалью на плечах.
- Экая помпошка, - сказал егерский капитан (он дожидался места - ему пообещали освободить бельевой чуланчик). - Уж я б такую примял бы.
Я презрительно отвернулся. Очень возможно, что еще вчера и я бы проводил пышную купчиху заинтересованным взглядом, но по сравнению с "моею Дашей" (так про себя я уже называл Дарью Александровну) хозяйка показалась мне немногим привлекательней свиной туши.
- Глядите-ка, глядите! - Общительный капитан показал в окно. - Вот кому можно позавидовать!
Мимо гостиницы неспешно катило ландо, запряженное парой серых лошадей. Экипаж был щегольский, с парчовым балдахином, с золочеными подножками - колесница, да и только. На сиденье, лениво развалясь, сидел румяный красногубый молодой человек с моноклем в глазнице, что тогда было немалой редкостью. Но егерь показывал не на франта, а на его спутницу, чернобровую горянку ослепительной красоты. Ее бархатная шапочка была вся в серебряных украшениях, на шее в несколько рядов висели золотые мониста. Красавица грызла белейшими зубами орехи и выплевывала скорлупу. На своего кавалера она не глядела. Экипаж доехал до бульвара, развернулся и двинулся в обратную сторону.
К нам с капитаном присоединились еще несколько ожидающих. Один, проведший в городе уже несколько дней, сказал, что это князь из Петербурга, неслыханный богач и затейник. Ему за бешеные деньги выкупили у разбойников-абазехов рабыню, предназначенную для продажи в турецкий гарем, и теперь он наслаждается ее обществом. А фамилия князя Бецкой.
- Не Бецкой, а Бельской, - поправил я. - Это Кискис, мой приятель. С Питера не видались.
Все поглядели на меня с почтением.
Капитан спросил:
- Что ж вы его не окликнете?
- Сейчас недосуг.
Не хватало еще явиться перед Кискисом в пыльных сапогах и потертом сюртуке!
Из записки, что пришла в форт от Базиля Стольникова, я знал, что он поселился в снятом князем доме. Как только мой номер был готов, я сразу послал Базилю записку, сообщив, что нахожусь в Серноводске. "Ежели вы с Кискисом не изменили своим привычкам, что навряд ли, ибо bois tordu ne se redresse pas[6], вечером я непременно застану вас дома за каким-нибудь безобразием, здесь ведь клубов да цыганских кабаков пока что не имеется, - писал я. - Я имел effronterie[7] пригласить к вам дочку здешнего командующего m-lle Фигнер и еще одного Никитина, очень интересного субъекта. Однако, коли мы не ко двору, дай знать". В согласии Базиля я, впрочем, не сомневался и, дожидаясь ответа, начал приводить себя в порядок: мыться, подвивать виски и прочее. Сюртук я отдал гостиничному слуге, наказав вычистить его и выгладить, прыская вместо воды одеколоном.