Кюхенхельфер презрительно скривился:
- Э, голубчик, вы, я гляжу, приверженец аристократической теории. Да будет вам известно, что она погребена по ту сторону 1789 года. И мы, нравится вам то или нет, движемся в сторону свободы, равенства и братства, когда у последнего нищего будет столько же прав, сколько у вельможи! И я говорю не только об аристократии крови!
- Я всегда думал, что права бесплатно не достаются, их надобно заслуживать или завоевывать, - молвил на это Олег Львович. - Таков закон и природы, и общества. - Он мирно заключил. - А впрочем, поживем - увидим, куда мы движемся.
Лучшего завершения для спора нельзя и придумать - обычно с таким выводом соглашаются все. Остался доволен и Прохор Антонович.
- Ну то-то, - сказал он с торжествующим видом. - Однако что ж мы всё умничаем. Не сыграть ли в карты?
- Не имею привычки, - развел руками Никитин. - С юности редкостно неудачлив во всем, что касается games of chance[8] - как в узком, так и в широком смысле. Иноземцов засмеялся:
- Так легко вы от него, сударь мой, не отделаетесь. Доктор у нас изобретатель новых карточных игр.
Тот уж доставал из кармана колоду - странную, с рисованными изображениями растений.
- Здесь удача почти не нужна, - начал объяснять он. - Только ум и расчет. Вот, извольте посмотреть: четыре отряда растений подразделяются каждый на восемь видов. Старшинство по количеству лепестков... Молодой человек, и вы присоединяйтесь.
Я уклонился, последовав примеру капитана - тот сказал, что в цветы эти он уже играл и безбожно продулся. Никитин же стал слушать инструкции. Вероятно, не хотел обидеть доктора. Возможно и другое: я приметил, что Олег Львович интересуется всем новоизобретенным, пусть бы даже и карточной игрой.
Они пересели к ломберному столику, вместо денег каждый положил перед собой кучку тыквенных семян, и пошла игра. Я остался вдвоем с моряком.
Сидеть без разговору было странно, притом я очень хорошо понимал, что Платона Платоновича мне не перемолчать. Он думал о чем-то своем, по временам поглядывая на меня с приятной улыбкой, как бы показывавшей, что он готов послушать, если я ему что-нибудь расскажу, но не будет возражать и против безмолвия.
Долее пяти минут я, однако, не выдержал. И, лишь бы что-то сказать, спросил:
- А позвольте спросить, отчего у вас во рту палочка?
- Привык к сигарам. Кубинским. Ничего иного курить не могу. Из-за каких-то таможенных раздоров с Испанией "гаваны" к ввозу на территорию империи воспрещены. У меня был запас, да в дороге чемодан украли - как раз где табак.
Отвечено было чётко, ясно, исчерпывающе. Мы опять умолкли.
- Ну и дрянь у вас карта, - громко подивился доктор. - Эк вам не везет!
Олег Львович сказал:
- Попробую выкрутиться. С хорошей картой выиграть - заслуга невеликая.
Мне пришло в голову спросить о Никитине. Любопытно было, когда и где они подружились. Быть может, в Сибири? Ведь корабли Российско-Американской компании ходят и к тем берегам.
Только я открыл рот, как Платон Платонович заговорил сам.
- Удивительного невезения человек Олег Львович. Он мне про это рассказывал, когда мы вместе в камере сидели.
"Вот оно что!" - подумал я, поглядев на капитана по-новому.
- Он это обосновывал логически, с точки зрения высшей справедливости. - Губы Иноземцова тронула сдержанная улыбка. - Свою невезучесть дефинировал как особую взыскательность судьбы. Человек сильный должен в любой шторм идти своим курсом, не ожидая попутного ветра.
- Вы тоже, как Олег Львович, были среди заговорщиков? - понизив голос, спросил я.
- Ни я, ни он, сударь мой, в заговоре не участвовали. - Платон Платонович сердито покосился на свою обгрызанную палочку - она портила ему настроение. - Я-то кому мог сдаться в серьезном деле, в мои семнадцать лет? А Олега Львовича вы знаете. Он и тогда такой же, как сейчас, был. Если б оказался меж заговорщиков, совсем иной бы у них коленкор вышел. Но он попал в столицу прямо четырнадцатого, сразу поспешил на площадь - и угодил под картечь... А меня, сударь мой, арестовали из-за того, что я несколько раз у Рылеева бывал. Он, как некоторые другие бунтовщики, в Российско-Американской компании служил. Я же был свежеиспеченный мичман, только из корпуса. Мне послушать про дальние края и плавания было интересно. Ну и люди там, конечно, собирались особенные, залюбуешься. Теперь, сударь мой, таких нет... В общем, ни к чему тайному меня не допускали, только пару раз по дружеству просили отнести к себе в гвардейский экипаж какие-то записки старшим офицерам. Сыскались, однако, доброжелатели, и оказался я в одной камере с Никитиным. Крепость была переполнена арестованными, на всех одиночек не хватало... - Он отложил палочку, но через минуту снова сунул ее в рот. - И был у меня с ним примечательный разговор, м-да... Я сказал, что собираюсь на допросе всю правду рассказать, потому что я, сударь мой, офицер и лгать считаю низостью. Честно скажу, что знал и очень уважал Рылеева с Батеньковым, что носил письма в экипаж, а кому именно, говорить не стану, ибо зазорно. Но Олег Львович меня охолонул. "Полноте, говорит, с этими господами в благородство играть нечего. Бисер перед свиньями. Запоминайте: у Рылеева вы бывали в расчете получить хорошее место в колониях - и только. Писем никаких никому не передавали - это вас оговорили. И стойте на своем". Я ему: "Вы не всё знаете. Вчера, когда вас на допрос водили, тюремщик перехватил записку, что мне сверху на нитке спустили. От Николая Бестужева. Пишет, чтоб его имени не поминал, а то ему и так худо. Записка эта теперь - главная против меня улика". Он говорит: "Там в записке ваше имя названо?" "Нет". "Ну так она была не вам, а мне подброшена. Нынче же в том призна?юсь". Я, натурально, не соглашаюсь, а он мне: "Бросьте мальчишничать. Я все равно пропал - не отверчусь, а вас вытянуть еще можно. Вырвать из ихних когтей живую душу будет для меня победой и утешением". И ведь вырвал! Ничего против меня не доказали, и отделался я, сударь мой, пустяками. Из гвардейского экипажа был послан на Дальний Восток, а там подал в отставку и перевелся в Российско-Американскую компанию. Чего только не повидал, где только не побывал! А посмотрели б вы на мой красавец-клипер! Самый быстрый на весь Тихий океан! В общем, судьба у меня сложилась счастливо. И всё, сударь мой, благодаря ему.
Капитан кивнул на Никитина. А у того, судя по триумфальному виду доктора, дела были совсем плохи. Напоследок он пошел ва-банк, вскрыл какой-то цветок всего с тремя лепестками и под хохот Прохора Антоновича спустил последние семечки. Кюхенхельфер потребовал к барьеру капитана. Тот поупирался, но будучи человеком вежливым и покладистым, перед напором не устоял.
Наконец, я мог поговорить с Олегом Львовичем о деле. Сказать правду - что с ним любопытствует познакомиться некая барышня - я, конечно, не мог. Приказывать как командир нижнему чину тем более было немыслимо. Поэтому я прибег к хитрости.
- Кажется, вам очень повезло, - зашептал я. - А еще пеняете на удачу. Представьте, я повстречал своих петербургских знакомых. Один из них, князь Константин Бельской, сын докладчика у государя, человека очень влиятельного. - (Это, положим, было правдой). - Мне пришло в голову свести вас. Кискис, этот мой приятель, без царя в голове, но в сущности славный малый. Просить его вы не станете, я знаю, - и не нужно. Уверен, что вы ему понравитесь, и он сам предложит свою помощь. Старик князь в сыне души не чает. Сегодня в восемь я обещался быть у них со своим товарищем - то есть с вами. Даже если ничего не выйдет, зачем упускать случай?
Он слушал меня, все больше хмурясь. Моя затея ему определенно не нравилась. Я думал - откажет. Но потом Никитин как будто вспомнил о чем-то. Тряхнул головой, пожал мне руку.
- Спасибо, что желаете помочь. Что ж не сходить, сходить можно.
Внутренне я вздохнул с облегчением. Сказал ему адрес и попросил быть там ровно в четверть девятого.