Всё складывалось отменно.
Глава 6. Настоящая жизнь. "Блестящие". В зоологическом саду. Даша и Базиль. Я становлюсь Печориным
Сам я собирался быть у Базиля, то есть, собственно, у Кискиса, к восьми. Четверть часа я клал на то, чтоб поставить себя с петербургскими приятелями на новую ногу. Они должны были понять, что я не прежний, что я переменился, и относиться ко мне теперь следует иначе. Не хватало еще, чтоб в присутствии Дарьи Александровны кто-то из "брийянтов" позволил себе надо мною насмешничать (прежде, увы, случалось и такое). Даше я и вовсе назначил половину девятого. По моему расчету, Олег Львович своим появлением, самим воздействием своей личности должен был к дашиному приходу окончательно привести питерских снобов в укрощенное состояние.
Таким образом я подготовился к вечеру, будто полководец к генеральному сражению. Наряд мой был продуман до мелочей. Я намеренно не надел парадного мундира, а моя фуражка была рыжей от солнца. Но на боку у меня висела золотая сабля "за храбрость", которой я нарочно, не без сожаления, расцарапал эфес, чтоб не сверкал новизной. Перед зеркалом я попробовал разные выражения лица и остановился на загадочно-непроницаемом. В Петербурге от неуверенности я слишком много говорил и все время пытался острить; теперь же, для контраста, постановил себе помалкивать и только на всё слегка улыбаться (эту манеру я позаимствовал у славного капитана Российско-Американской компании). Настроение притом у меня было самое приподнятое. Наконец-то начиналась - иль возвращалась - настоящаяжизнь!
Бельской, как следовало ожидать, занял один из лучших домов Серноводска, временно пустовавший за отъездом хозяина, богатого татаринаконнозаводчика. Это был особняк с бельэтажем, хоть и не вполне изящных пропорций, но с классическим фронтоном и колоннами. По двору слонялась челядь - Кискиса вечно сопровождал целый табор лакеев, грумов, казачков.
Встретивший меня дворецкий, которого я знавал еще в столице, был в большущем тюрбане и каком-то балахоне с нашитыми на него золотыми полумесяцами. Из покоев доносился пряный запах курений.
Я оказался в гостиной, убранной по-азиатскому - верней, соответственно представлениям петербургских шалопаев о Востоке: всюду пестрые ковры, подушки, занавеси разноцветного шелка. Мебель отсутствовала, если не считать низких столиков.
Первой я увидел Тину Самборскую, известную в свете красавицу и законодательницу мод. Она возлежала на полу, очень смело одетая в шальвары и нечто кисейное, полупрозрачное, закинув ногу на ногу и покачивая золоченой турецкой туфелькой - было видно голую точеную щиколотку, нарочно выставленную напоказ. Во рту у Тины поблескивал мундштук кальяна.
- Глядите, кто пришел, о повелитель, - выпустив клуб дыма, сказала она равнодушно.
Тина и в Петербурге не проявляла ко мне никакого интереса - ее привлекали кавалеры иного полета.
- Ба-ба-ба! - протянул Кискис (графиня обращалась к нему). - Вот и наш шотландец! Добро пожаловать, милорд!
Он был заправским падишахом - в парчовой чалме, в сверкающем халате и прицепленной пушистой бороде.
На "шотландца" и "милорда" я нахмурился. Чего-то в этом роде я и ожидал, потому и пришел раньше Никитина с Дашей.
В свое время, желая придать себе больше веса, я как-то обронил, что моя фамилия прежде писалась не "Мангаров", а "Монтгаров", ибо по семейному преданию мы происходим от того самого Монтгомери, капитана шотландской гвардии, который на турнире пронзил копьем короля Генриха Второго. (Не нужно осуждать меня за эту фантазию слишком строго - напомню, что сам великий Лермонтов, будучи юнкером, уверял однокашников, будто происходит от испанского герцога Лермы).
- Заткнись, Кис, - раздался ленивый, хорошо мне знакомый голос. - Полно вздор молоть. Ну, Грегуар, дай-ка на тебя посмотреть.
Из-за пышного букета роз, поставленного в огромную фарфоровую вазу, поднялся высокий блондин с правильными, но какими-то очень холодными, словно высеченными изо льда чертами. Это и был Базиль. Предводитель "блестящих" был наряжен янычаром, с небрежно пририсованными усами, однако без головного убора - вероятно, чтобы не портить прическу, которой Стольников всегда придавал большое значение.
Его полусонный, но, как я отлично знал, ничего не упускавший взгляд осмотрел меня.
- Tiens-tiens[9]! - сказал Базиль после короткой паузы. - Я ждал увидеть папаху, кинжал и прочее. Пехотный сюртук с белой фуражкой - это, по здешним нравам, стильно. Ну, поди, дай пожать твою pyaternya.
Изъяснялся он всегда на французском, иногда вставляя для выразительности грубые или простонародные русские словечки. (Позднее в "Войне и мире" я встретил персонажа с такою же привычкой и сразу подумал, что граф Толстой в своей светской юности наверняка знавал Стольникова и позаимствовал у него эту характерную примету.) Сам я, наоборот, неизменно отвечал ему по-русски, временами вкрапляя чтонибудь французское. В отличие от Базиля, в детстве я не был окружен гувернерами из прежних версальских аристократов и владел этим языком нечисто.
Там был еще один человек, мне незнакомый. Он был наряжен гаремным евнухом, чему вполне соответствовала круглая физиономия с атласно-румяными щечками и черными, как сливы, глазами.
- Вот, здешнее мое приобретение. Полезный субъект, большой забавник, - аттестовал его Базиль, нимало не заботясь присутствием "субъекта". - Мсье Лебеда...
- Он же "граф Нулин", - подхватил Кискис.
- Это мой nom de plume[10], - с улыбкой пояснил евнух, пожимая мне руку своей небольшой и мягкой лапкой. - Печатаю статьи о Кавказе и местных нравах в "Северной пчеле" и "Библиотеке для чтения". Так сказать, ума холодные наблюдения. А вообще-то служу в канцелярии начальника Кавказской области, в Тифлисе.
- Что угодно раздобудет, обо всем осведомлен, умеет быть приятным и не способен обижаться, - завершил представление Базиль. - В общем, далеко пойдет.
- Твоими бы устами. - Нулин-Лебеда поплевал через плечо, чтоб не сглазить, растянул сочные губы в добродушной улыбке - и я увидел, что такого, пожалуй, обидеть трудненько.
Стольников и в Петербурге вечно держал подле себя одного-двух распорядительных шутов, умевших потрафить его капризам. Я решил, что журналист Лебеда внимания не заслуживает.
- Будет о нем, - небрежно сказал Стольников. - Что ты? Много ирокезов оскальпировал? Нет, серьезно, случалось тебе уже убивать?
Я, по-прежнему не раскрывая рта, улыбнулся и словно невзначай поправил темляк своей геройской сабли. Вопрос, который задал Базиль, бывалый вояка оставил бы без ответа. Я лишь пожал плечами.
- Скажите лучше, где одалиска, с которой я видал Кискиса на бульваре? Мне в "Парадизе" наболтали небылиц о купленных рабынях и черт знает о чем.
Князь сделал прекомичную гримасу.
- С черкешенкой я дал маху. Лермонтовской Бэлы из нее не вышло, - стал он рассказывать под всеобщий смех. - По-русски не понимает, все время ест, день ото дня толстеет и ужасная дура.
- Ты расскажи, как пытался затащить ее на ложе сладострастья! - прыснула Тина.
- Да. В первую же ночь попробовал я к ней подкатиться... - Кискис почесал затылок под чалмой. - Что ты думаешь? Зашипела по-змеиному и вынула из-под этого своего халата нож. Я не понял, меня она хотела убить или сама зарезаться, но больше к ней не суюсь. Ну ее к черту...
Тут и мне сделалось смешно. Я с удовольствием присоединился к всеобщему хохоту.
- Шесть... тысяч... он за нее выложил, серебром! - еле выговорила графиня, держась за живот.
Живот был голый, со сверкающим камнем в пупе, и я поневоле всё косился на это невиданное в петербургских салонах зрелище. Ах, как славно было вновь оказаться среди своих!
В разгар веселья появился дворецкий и объявил о приходе господина Никитина. Было ровно четверть девятого.
- Это тот самый человек, что служит под моим началом, - сказал я, приняв серьезный вид. - Он попал на Кавказ из Сибири. В Питере такого не встретишь.