- Проси, - велел слуге Кискис. - Я редких зверей люблю.
Вошел Олег Львович, все в той же черкеске, сделал общий поклон - легкий и изящный, без чрезмерности. Я всех познакомил.
Свита с любопытством ждала, как встретит нового знакомого непредсказуемый Базиль. И тот их не разочаровал.
- Мангаров сказал, вы из Сибири? Уж не из каторзников ли?
- Из них, - после паузы, тоже по-французски, отвечал ему Никитин. Очевидно, он не сразу понял слово quatorznik, произнесенное на русский манер.
Глаза Стольникова блеснули любопытством - большая для него редкость.
- Должно быть, очень интересно участвовать в настоящем заговоре!
- Не пробовал. - Олег Львович говорил благожелательно и спокойно. - Я, видите ли, прибыл в столицу четырнадцатого, услыхал о событиях - поспешил на Сенатскую площадь. Походил меж теми и этими, присмотрелся. Выбор, к кому присоединиться, был нетруден. Порядочные люди, кого я знал, оказались в одном каре, а все знакомые подлецы - в другом.
- Да, не повезло, - вздохнул Стольников. - Это называется "V tchujom piru pokhmelye". Признайтесь - только честно, без рисовки: сколько раз за минувшие годы вы пожалели, что не приехали в Санкт-Петербург днем позже?
- Ни разу. Но много раз жалел, что не приехал тринадцатого и не был у Рылеева, когда там составлялся план востания.
Я послал ему красноречивый взгляд, означавший: "Осторожно! Вы тут не со своими друзьями!" У "брийянтов" дозволялось нести любую жеребятину, даже богохульствовать, но дел политических в разговорах не касались никогда (не сказать, впрочем, чтоб кого-то из этой компании занимала политика).
- С вашим даром убеждения вы наверняка отговорили бы бунтовщиков от их безумной затеи, - быстро сказал я.
Меня особенно беспокоил бойкоглазый Граф Нулин из губернаторской канцелярии.
Олег Львович, кажется, понял, но не поддержал моих слов - просто промолчал.
- Интере-есно, - протянул Базиль.
В его устах это был самый высший эпитет. Я почувствовал себя польщенным. Приход Никитина, как я и надеялся, повысил мое реноме. "Погодите, - думал я. - Вы еще моей Даши не видали".
Разговор между "блестящими" продолжился уже без участия Олега Львовича, который, оглядевшись, сел по-турецки на одну из подушек и достал свою трубку. Спрашивать позволения у единственной дамы он не стал, потому что Тина и сама старательно пускала струйки кальянного дыма.
Меня поразило, как естественно и уверенно держится Никитин в непривычной и, должно быть, совершенно чуждой ему компании. Он был в положении бесправном, много старше, одет самым непритязательным образом, а сюда явился в качестве "редкого зверя", но было в его позе и взгляде что-то такое, отчего возникло ощущение, будто это он находится в зоологическом саду перед клеткой с какими-то занятными экзотическими животными - к примеру, мартышками. Вот, пожалуй, самое главное отличие, выдававшее в Олеге Львовиче особенного человека: он в высшей степени обладал редким даром моментально решать, как нужно поступить в критической ситуации и как должно себя вести в ситуации обычной. Я поминутно посматривал в его сторону, стараясь копировать позу и выражение лица. Мне не хотелось, чтоб он и меня зачислил в мартышки.
Однако нужно было завязать общую беседу, перекинуть между Никитиным и остальными какой-то мостик. Мне пришел на ум Лермонтов. Я знал, что у Олега Львовича есть на сей предмет свой оригинальный взгляд. У "брийянтов" поэт после своей романтической гибели тоже стал почитаться фигурой импозантной, так что выбор темы показался мне удачным.
- Правда ли, что ты знавал Лермонтова? - спросил я Стольникова. - Расскажи.
- Что рассказывать? - Он пожал плечами. - Маленький злюка, одержимый всевозможными амбициями. Желал признания, любви красавиц, всеобщего обожания иль, на худой конец, ненависти. И ужасно бесился, что ничего этого не имеет. Лермонтов был ходячий желчный пузырек ("petite poche-de-fiel"). Уверен, что именно перепроизводство желчи было топливом его таланта. Он очень умно? поступил, что дал себя убить. Теперь мы, хочешь не хочешь, обязаны восхищаться им и его сочинениями.
Я искоса взглянул на Никитина - что он? Тот молчал.
- Он мне хотел стихотворение посвятить, а я снасмешничала. Дура! - сокрушенно сказала Самборская - Сейчас бы вся Россия в альбомы переписывала. Главное, мое имя так удобно для рифмовки! "Тина - картина", "Тина - каватина"...
- Тина - скарлатина, - подхватил Граф Нулин.
Остальные засмеялись, и разговор о Лермонтове продолжения не получил.
Самборская, кажется, была задета шуткой, а не в ее правилах было спускать обидчикам. Прищурившись, она посмотрела на журналиста.
- Как вам к лицу наряд евнуха. Судя по гладенькой коже, борода у вас не растет. Отчего бы это? Может, вы, граф, и вправду евнух?
Мсье Лебеда хихикнул, нисколько не задетый.
- Ах, милая Тиночка, ничего-то вы в евнухах не смыслите. Мы бываем двух видов: турецкие и персидские. У первых вполне может быть и бороденка, у вторых же - никогда. Это из-за того, что в султанском гареме нам делают так называемое "малое усекновение", а в Персии как стране более основательной - "великое усекновение". Вот я вам покажу разницу на примере фруктов.
Он взял с блюда банан (они в ту пору были очень редки и продавались по рублю штука), два мандарина, и начались такие скабрезности, что, кабы я не знал свободных нравов этой компании, то был бы скандализован. Но графиня нисколько не смутилась, она хохотала громче Кискиса, обозвала журналиста "поросенком" и кинула в него огрызком груши.
- Благодарю за общество. У меня еще дела.
Никитин поднялся и, поклонившись так же непринужденно, как в начале, вышел.
Я догнал его в прихожей. Мне во что бы то ни стало нужно было задержать его до прихода Дарьи Александровны.
- Куда же вы? Мы еще не подступились к разговору, ради которого я вас привел! Вас покоробил этот шут? Не обращайте внимания, сейчас в столице модно бравировать цинизмом.
- Покоробил? После каторги да казармы? Полноте! - Олег Львович казался удивленным. - Не в том дело. Просто ваш приятель ничего не сделает.
- Почему вы так уверены?
- Вижу. Князь Бельской - идиот, к его ходатайству никто не прислушается. А впрочем, такой и ходатайствовать ни за кого не станет. - Никитин пожал мне руку. - Вы знаете, где меня искать. Сегодня в ночь мы поедем на охоту. Иноземцов мечтает повстречать горного козла, а доктор насобирать каких-то трав. Вернемся послезавтра. Вечером, если не будете заняты, милости прошу к нам.
Я не знал, чем его удержать, но здесь наконец вошла Дарья Александровна. Хоть я расстался с нею всего несколькими часами раньше, у меня было чувство, будто я очень давно ее не видел и за время разлуки она еще больше похорошела.
- Благодарю вас, - сказала она дворецкому. - Меня уже встречают.
Вопросительно посмотрела на Олега Львовича, потом на меня.
- Добрый вечер. - Голос у меня пресекся. Я был принужден откашляться. - Вот, собственно... Вы желали познакомиться... Господин Никитин, Олег Львович.
Я поймал на себе несколько удивленный взгляд Никитина и поздно сообразил, что, кажется, себя выдал.
- Дарья Александровна Фигнер, дочь командующего линии, - поспешно сказал я. Последнее я присовокупил, чтобы Олег Львович подумал, будто и это знакомство мною устроено, дабы увеличить число его заступников.
Она смотрела на него неотрывно - и так жадно, что для простого любопытства этого, пожалуй, было многовато.
- Весьма польщен, - молвил Олег Львович довольно сухо и бровями подал мне знак, который, очевидно, означал, что пользоваться протекцией генеральской дочки - это для него hors de conside?ration. - Однако мне пора, посему откланиваюсь. У молодых свои занятия, у нас, стариков, свои.
- Какой же вы старик? У вас глаза молодые, - странным голосом сказала Даша - да и слова, честно говоря, для барышни были странные.
Он с улыбкой поклонился и вышел.
- Ах! Он, верно, счел меня дурочкой! - Дарья Александровна от досады даже топнула. - Отчего вы его не остановили? Я... я так хотела поговорить с простым солдатом!