− А к тому! – Гоша говорил отчаянно. – Когда тебя подгребли, Курбет сразу исчез из города. И мать моя разузнала, что мои соседи ему не родственники вообще. Он им платит бабки и живёт, и тётя Шура говорила, что он племяш, потому что им пробашлял. А на самом деле он им никто! Они вообще не знают, кто он и откуда! Натворит делов и свалит. И он, возможно и не Курбет вовсе. А мы все пойдём дружно на зону! Позавчера он появился снова. И про тебя сказал, что на днях тебя подтянет к нам.
Ситуация мне не нравилась, поэтому спросил:
− Что ты предлагаешь?
− За полмесяца до этого был у деда конфликт с соседями. Я как раз у них был. И он дома ругался, что постреляет их, даже если у него ружьё изымут. Говорил, что у него ещё одно припрятано. А он никогда балаболом не был. Значит ружьё где-то есть! Бабка сейчас лежит в больнице, дом на Белстрое в частном секторе. Короче, надо искать ружьё и валить Курбета! Ножом я боюсь! Вдруг не получится!
От дороги к нам уже шёл Андрюха с понурой головой.
− Короче! – подытожил я. − Избавься от этого балбеса. Завтра приходи на шесть вечера на стадион, поговорим! А ему проплети, что это бредовая идея, надо с Курбетом дружить! Понял?
− Угу!
Андрюха на подходе развёл руками:
− Да нету ни у кого кубинских! Чуть не выпросил люлей! На Родопи! Или вот… Яву шибанул!
− Я такое не курю! – резанул я, потом демонстративно выдохнул и сжал кулаки:
− Валите короче отсюда! Я вас не знаю!
Они попрощались и понуро поплелись по аллее, а я вернулся к нашей лавочке.
− Надо родителей Бугра поднять, − подвёл я итог. − Вдруг в деньга потребуется! Или другая помощь…
− Я говорить не пойду! – отмахнулся Шорик. − Его предки меня сожрут!
− Можно по телефону! Номер знаешь?
− Четыре, двенадцать, двадцать семь.
− Рита… Запоминай!
− Зачем? – её голос спокойный и бархатный.
− Со мной пойдёшь. Что, я один всё время бегать буду? А потом тебя домой проведу!
− Хорошо…
Шорик обязался провести двух подруг, и на этом мы разошлись. Вернее, они остались, а мы пошли по тёмной аллее через весь парк.
Уже на выходе, где давал отсвет свет столбовых дорожных фонарей, растягивая наши тени до неузнаваемости, из чёрной кулисы кустов появилась крупная, расплывчатая фигура. Она отделилась от тьмы, как глыба, и встала на пути.
Парню было лет за двадцать, крупному, с размытыми пьяными движениями. Из-за кустового забора, пахнущего пыльцой, доносился смазанный гул таких же голосов − там пили и хохотали. А этот, перегородивший нам дорогу, уже нашёл своё развлечение. Его взгляд, мутный и прилипчивый, впился в нас, не отлипая.
Он был выше меня на полголовы. Обтягивающая майка-алкоголичка слиплась на накачанном теле. Его руки, в полтора раза толще моих, неестественно вздулись жилами даже в расслабленном состоянии. Плечи шире, массивнее. Эдакий здоровенный пьяный бугай, который смотрел на нас, как на внезапно свалившуюся с неба забаву.
Поняв сразу, что обходить его бесполезно, я мягко оттеснил Риту за спину, в тень. Сам же остановился перед ним в полосе света от фонаря. От него пахло перегаром, потом и дешёвым одеколоном.
Страха не было. Только холодная, острая концентрация. В таком состоянии он мне ничего не успеет сделать, если не ввязываться в его тягучую борьбу. Но за кустом сидели его дружки... Хотя... Шорик ещё в парке, должен подтянуться.
Мужик выставил вперёд руку, медленно сгибая её в локте. Мышцы вздулись буграми, как у культуриста на показе.
− Попробуй, какая банка! − в его сиплом голосе сквозило пьяное чувство абсолютного превосходства.
− Давай! − я сжал его бицепс. Он был твёрдым и горячим, как натянутый трос. Мне уже стало дико интересно, во что это сейчас выльется.
− А здесь? − он выставил левую, самодовольно ухмыляясь. Я потрогал, такая же каменная гора.
− Ты чувствуешь? − спросил он надменно, раздуваясь от собственной значимости. В своих мутных глазах он тут был королём, а мы придворными шутами.
− Чувствую! − ответил я громко и уверенно, глядя ему прямо в лицо.
− А вот эта дура! − он вдруг грубо ткнул пальцем в сторону Риты. Это была его роковая ошибка.
Я не думал. Тело среагировало само. Короткий, будто пружинный, шаг вперёд, и вся сила спины, весь накопленный за вечер адреналин влился в удар в солнышко, под самую диафрагму. Воздух со свистом вырвался из его лёгких с глухим гык! Он согнулся пополам, неестественно быстро, и шлёпнулся на четвереньки, едва не коснувшись лбом асфальта. Потом, хрипя и давясь слюной, пополз к кустам, к своим, как раненый зверь в берлогу.