Медики же дают клятву Гиппократа. Но языки-то чешутся. На посёлке такого не скроешь из местечковой больницы.
А вообще каких только чудаков нет. Да к тому ещё и плюс брехливые экземпляры попадаются. Одна знакомая мне так убеждённо рассказывала, что читала, будто родился ребёнок с искусственным сердцем.
Бывало часто смотрел в передачах или ютубе, как люди попадают в автомобильные аварии. И всегда было осознание, что это всё происходит с другими. С далёкими и незнакомыми людьми. С моими близкими такого не произойдёт никогда.
Так вот… приехали мы однажды в город. Мамуля прёт на пешеходный переход как танк, хотя движение интенсивное. По сторонам не смотрит. Говорю ей:
− Ты, когда на дорогу выходишь, по сторонам смотри.
− Я на переходе! – отвечает упёрто.
− Да что? Тяжело посмотреть?
− Я на переходе!
И вышла однажды в сумерки на переход трассы республиканского значения. И отнесли на кладбище. Ну, мне так ясновидящая и сказала: до самой смерти она не будет нуждаться в посторонней помощи.
Всё так и получилось…
Ладно, нужно думать, как быть дальше. На посёлок свой съезжу, когда приду в порядок. Сейчас первостепенные задачи нужно ставить.
И да, я же ещё учиться должен. Но с таким фейсом сегодня на учёбу меня не разбудили. Пока синяки не пройдут, никакой учёбы. А значит, учиться начну после первого мая.
Опять паломничество к трельяжу…
Видок стал более красивый. Фингалы подсинели. Свезенная щека и сечка подсохли. В одном глазу часть белка красная, во втором красный вообще. Но зрение вроде чёткое. Оно потом на старости боком вылазить будет помутнением хрусталика или отслоением сетчатки.
На тумбочке банка и записка. В ней мать сообщает, что оставила мне бодягу.
Что ж… Сейчас займусь самолечением…
Поприкладывал эту штуковину к глазу. Сразу эффекта не заметил. Да оно и понятно, может через время толк будет.
Живот напомнил о себе нытьем. Осмотр кухни занял минуту: в столешнице ждала меня буханка чёрного хлеба, а в холодильнике, на радость, красовалась кастрюля с борщом.
Через несколько минут плита весело шипела синим огнём, а по кухне поплыл божественный аромат. Борщ оказался тем самым, наваристым, каким бывает только в детстве − густой, с дымком, с фасолью и толстыми свиными ребрышками, которые таяли во рту. Я щедро присыпал их солью − это было просто объедение.
Потом пил индийский кофе. Для этих времён красивая жестяная банка. С экзотической этикеткой. Горький, бодрящий, он разлился по телу тёплой волной.
Перекур на балконе под аккомпанемент уличных звуков очистил голову.
И вот, с новой остротой чувств, начал обследование квартиры. В нише старого гарнитура стоял Маяк-231. Продолговатый советский магнитофон, тяжелый, с двумя пластиковыми окошками, в которых замерли на нуле стрелки-индикаторы. Настоящий артефакт в моей прошлой жизни.
Знаю ещё по детству, что он просто приставка. Чтобы услышать из него звук, нужны усилитель и колонки. Вместо них здесь использовался стоящий рядом проигрыватель Вега, который и играл роль усилителя.
Микрокассеты… Ну это ещё ладно!
В углу за диваном на блестящих лакированных ножках стоял настоящий реликт − бобинный магнитофон Днепр-12. Его массивный, почти гробовой корпус и алюминиевые ручки регуляторов выдавали в нем классическую модель, чья конструкция уходила корнями еще в семидесятые. Он выглядел как советский тяжелый крейсер в мире легковесных кассетников.
Микрокассеты не подписаны. Видно, тот кто их слушал, и так знал, что где. Потому что там надорвана этикетка, там царапины, да ещё и разных заводов.
Да и не много кассет, всего с десяток.
Включил первую на Маяке. Итальянцы…
Вторая Машина времени. С самыми хитовыми песнями. Слушать не стал, дальше кассета Круиза. Несколько песен нормальных, Волчок и Дерево, а так бутор.
Перерыл пластинки и пласты. Юрий Антонов, какой-то иностранный Нон Стоп, никакой тоже.
Следующая кассета порадовала. Дип пёрпл Дым над водой.
А вот и нашёл что послушать − пласт Битлов. Включил и пошёл дальше обследовать квартиру.
Возле тяжелого лампового телевизора Берёзка лежит свежая газета Знамя Победы. Развернул её на листе с телепрограммой… и внутри всё опустилось. Картина вырисовывалась безрадостная.
Тут вообще был полный швах. Из двух программ, мерцавших в эфире, лишь Первая программа Центрального телевидения могла считаться более-менее нормальным каналом. Но и она не баловала: пара фильмов в сутки, да и те на следующий день утром дублировали, видимо, для тех, кто проспал. В остальном бесконечные новости, отчеты съездов и концерты самодеятельности. Программы про колхозы и прочая агитация.