− Послушайте пожалуйста наши песни.
А он мимо проходит и говорит:
− Иди ты …
Настроение доисследоваться привело меня в санузел. Ванна и унитаз стояли в тесном, почти братском соседстве, без всякого намёка на перегородку. И прямо на холодном кафельном полу, вплотную к унитазу, настаивалась своя, домашняя химия. В алюминиевом молочном бидоне. Из-под его крышки тянуло резковатым, сладковатым запахом бражки. Пена тихо шипела и пузырилась, будто делясь со всем окружающим своим ароматом.
В принципе, это и всё. Больше ничего интересного.
Не раз спорил со старыми шахтёрами ещё в девяностые. Доказывал мне один.
− Вот при Союзе я зарабатывал!
− И что ты заработал за двадцать пять лет под землёй, − спрашиваю. – Покажи! Вот эти шикарные шторы?
Смотрит на меня с удивлением…
А ведь и правда. Сколько людей знаю. В шахте отпахали. Ни машин не имели, ни каких-то ещё сверхъестественных благ. Разве что только по курортам ездили.
А вообще в Союзе считалось, что если мужик имеет машину, то это перспективный любовник. Чтобы с небольшими зарплатами на неё накопить, нужно было питаться килькой. Она дешёвая, по десять копеек за кило.
Скука… ни телефона, ни компа. Каналов много тоже нет. Даже и не знаешь, чем себя занять.
Книги!
Вот где раздолье. Хотя…
Катаев Сын полка. Нахалёнок.
Живые и мёртвые Симонова… Вот это я почитаю.
Завалившись на диван, начал поглощать историю, но с таким правым глазом приобщаться к литературе неудобно.
Включил телек. Идёт сказка Золотой ключик. В детстве казалась чем-то волшебным. Какой-то ход секретный нашли. Почему-то в конце показалось, что попали в какую-то волшебную страну. А потом выяснил, что просто оказались в театре новом в своём городе. И сразу очарование пропало.
Но больше разочарования принёс в жизни дед Мороз. В молодости новый год всё равно казался чем-то таинственным и загадочным. Вся эта атмосфера праздника, новогоднего Огонька и наряженных ёлок. Бенгальские огни и хлопушки. И считал, что дед Мороз, это персонаж с незапамятных времён. А оказалось, что дед Мороз придуман в тридцатых годах двадцатого века в противовес буржуинскому Санта Клаусу. Вся романтичность этого праздника испарилась в пустоту.
Проснулся отчим. Русоволосый тип с небольшим брюшком. Вышел, остановился, глядя на меня.
− С кем дрались?
− С сороковскими… − ответил я недовольно.
− Понятно… − пошаркал в туалет.
Неприятный тип, но старается вести себя в рамках.
Раздался щелчок замка. Сдержанный, но знакомый звук, что домой пришёл кто-то из своих.
Со школы вернулась сестра. Валерия, а попросту Лера.
На пороге стояла сама олицетворение советской школьной формы: коричневое шерстяное платье с нагрудным фартуком, перехваченное бретельками, и ослепительно белая накрахмаленная рубашка. Но в этой строгости были и свои штрихи озорства − два светлых хвостика, в которые были собраны ее волосы, украшали огромные голубые банты, трепетавшие при каждом движении. На ногах розовые сандалии и красуются белые гольфы. Ну и гордый красный галстук как вишенка на торте. Ранец, набитый учебниками, она небрежно бросила у порога и, шурша складками юбки, зашла в зал.
Если бы я пацаном в белом ходил, то приходилось бы это добро стирать каждый день. А девочка не пацан…
Ее взгляд живой, любопытный.
− Гы... Ну как ты? − протянула она, окидывая меня с ног до головы пристальным, но добрым взглядом.
Я в который раз отметил ее миловидное, чуть курносое лицо с приветливым выражением. Мы были настолько разными, что это бросалось в глаза сразу. У нее светлые, почти льняные волосы и серые глаза, у меня же тёмные. Посторонний никогда бы не заподозрил в нас детей одних родителей. В детстве я даже считал, что мы сводные, пока не разобрался, что сводные, это когда дети разных родителей сходятся под одной крышей общей семьи. А мы с ней... мы были просто разными красками одной семьи, детьми одной матери, но разных отцов. Если быть точным, то мы полукровки.
− Что там… в школе не обижают? За банты не дёргают?
− Ха! Все знают, кто у меня брат! – она уселась в кресло и залипла на сказке.
Нужно постельное с дивана убрать. Нельзя забывать, что это моё ложе только ночью, а днём это общественный диван.
Сказка закончилась, Буратино с друзьями спели финальную песню, и все узнали, как его зовут.