Светка прыснула, прикрыв рот ладонью.
− Да нормально там почудил, − отмахнулся я, выпуская струйку дыма в тихий, неподвижный воздух. Отсюда, из-под арки, был виден кусок поля и одинокий сдутый футбольный мяч, брошенный у ворот. − А ты как съездил?
− Нормально! − лицо Андрюхи озарила привычная, лёгкая улыбка исследователя. Он протянул мне кусок рыбы на газете. Толстолоб был жирным, нежным, с густым запахом копчения. − Видел бы ты это ущелье на рассвете… Мой тренер… Горы, он там, как дома. Ты не поверишь! Он на одном пальце легко подтягивается.
− Да запросто может быть. В Шаолине на одном пальце стоят даже, откинув ноги на стену.
− А я и двумя руками еле подтягиваюсь, − сказала Светик, ставя свою рюмку рядом с нашими. − И то пару раз еле подбородок до перекладины дотягиваю!
Мы сидели в прохладной тени подвала, пили звёздный коньяк, заедали его копчёной рыбой, а перед нами лежал пустой, залитый солнцем стадион − наш собственный и бесконечно уютный в этот момент мир.
− Андрюха… вот знаешь, меня в горы не тянет. Дедушка не рассказывал, что где-то там клад закопал.
− А у нас на улице мужик умер… − сказала Света. Она жила далековато от нас, в частном секторе. – Ну, как мужик… Лет двадцать пять. Прикиньте! Месяц назад на спор бухой градусник раскусил.
− Ну, если дурак… − Андрюха оживился, снова наливая коньяк. − Батя рассказывал. У них на работе один бутылёк подсолнечного масла на спор за полтинник выпил. Деньги забрал, а потом на реверс. На унитазе потом два дня жил.
− Да… унитаз ему обеспечен точно при таком жировом отравлении. Если ещё нормально со здоровьем будет, − я хмыкнул. – Кстати, кода режут свиней или другую скотину, собаки часто дохнут оттого, что переедают жирное.
− Берите рыбу! Чего вы? − вскинулся Андрюха.
Рыба и вправду была отменная.
И тут у меня новый наплыв памяти. Резкий, как удар…
Светка! Она же живёт у дяди. Приехала к нам учиться на торгаша. А она вообще-то из Казани!
− Свет, слушай… − я отложил кусок рыбы, почувствовав, как внутри всё взыграло от волнения. − Что там у вас в Казани творится? Моталки какие-то… Можешь рассказать?
− А зачем это тебе? − она замерла, и её лицо, такое открытое минуту назад, вдруг закрылось, словно захлопнулись ставни окна. Напряглась вся, от плеч до сжатых пальцев на коленях.
− Просто узнал кое-что про это. Но, так сказать, информация однобокая и скупая.
Светка отложила рыбу. Её весёлость испарилась мгновенно, оставив после себя пустоту и какую-то детскую, беззащитную обиду в уголках губ.
− А ты думаешь, чего я здесь? В этой глуши, учусь на торгаша? Из-за этих вот моталок! В Казани, думаешь, учиться негде, что ли?
− Как так? − Андрей опешил, его бровь поползла вверх. − А чего ты мне ничего не рассказывала?
− Я даже рассказывать об этом боюсь! − её голос сорвался, стал тише и резче. − Я оттуда уехала. Встречалась там с парнем. Тоже мотался. Его убили через полтора месяца. А меня родители сюда отправили, чтобы со мной ничего не случилось! Просто учиться и жить, понимаете? Без этого страха идти вечером по улице. Да что там вечером! Там и днём неспокойно.
Тишина повисла тяжёлой, липкой пеленой. Слышно было, как где-то на стадионе кричат вороны и доносится далёкий гул моторов с трассы.
− Расскажи вкратце, но так, чтобы мы поняли, что у вас там происходит, − попросил я, гася о бетон окурок.
Света опрокинула коньяк залпом, поморщилась от жжения и после долгой паузы начала, глядя куда-то мимо нас, в ржавые прутья гимнастической лестницы.
− Беспредел там происходит. Началось это ещё в семидесятые. Стали организовываться группировки. Моталки − это от слова, что пацан мотается. Качалки. Мышцы накачали, грушу поколотили и начинают прессовать других. Потом дальше − больше. Там всё по возрастам идёт, по дворам. В общем, всё так налажено, что ментам трудно их вычислить. Плюс ещё город-то большой. И там гасятся уже улица на улицу. Убивают частенько. Калечат. Знаешь, сколько у нас уже там дураков? Его спрашивают, сколько будет тридцать плюс пять, он отвечает четыре. Цепи, ножи, арматура − всё идёт в ход.
− Непонятно… − Андрей почесал затылок, его лицо выражало полное непонимание. − А почему тогда вступают в эти группировки?
− А потому что идёт пресс! − Света повернулась к нему, и в её глазах вспыхнула та самая, виденная оттуда, боль. − Если ты не в моталке, то тебя могут унижать, избивать и трусить деньги каждый день. Ты для них не человек, а жертва. Но если начнёшь платить, то будут трусить постоянно, пока не высосут всё. Не будешь платить − сломают нос, а то и хуже. Вот люди не выдерживают и вступают, чтобы хоть с какой-то стороны быть защищённым. Но в то же время он становится частью криминального общества. И делает то, что ему говорят. А это значит, что часто драки улица на улицу.