Мой путь лежал дальше, вдоль растянувшихся в ряд общежитий. Первым стояло холостяцкое − длинная серая пятиэтажка, мимо которой вёл обычный узкий тротуар. А вот дальше начиналась семейная общага, с балконами, увешанными бельём и рассадой в ящиках. Перед ней расстилалась обширная асфальтированная площадка, задуманная как стоянка для автомобилей. Но машин здесь было раз-два и обчёлся. Всего несколько усталых москвичей и блестящих, ухоженных жигулей у дальнего бордюра. Зато детвора превратила этот асфальтовый простор в идеальное поле для грандиозной игры в пекаря.
Это игра только для мальчишек. Девочки играют в резинку.
У всех участников в руках длинные палки до полутора метров, чтобы захватить максимальную площадь поражения при броске. Не такие тяжелые, как черенок от лопаты, но и не тонкие прутья. Их выстругали, ободрали от коры, и теперь они блестели в руках у мальчишек, будто настоящее оружие.
Водящий, или пекарь стоял в центре, охраняя пирамиду из пустых консервных банок, аккуратно выставленных друг на друга. Игра кипела: остальные ребята, выстроившись в цепь метрах в десяти, по очереди кидали палки, стараясь сбить банки. Гулкий лязг металла об асфальт, азартные крики: Мазила, бей сильнее! и ликующий вопль, когда банки с грохотом разлетаются во все стороны. Пекарь же носился как угорелый, пытаясь быстро поставить банки обратно. Пацанва же бежала в это время, чтобы забрать свои палки.
Как только пекарь восстанавливал пирамидку, кричал магическое: замри! Кто не успевал забежать за черту бросков, тот и становился пекарем.
Атмосфера азарта накалена до предела − смех, радость и тарахтенье пустых жестянок.
Двор напротив был иным. Без карусели, зато здесь царствовала высокая, синяя, с вылинявшими от солнца бортами, детская горка. Рядом стоял уютный деревянный домик для игр, похожий на теремок, с окошками и крылечком. Как и повсюду, тут были стандартные атрибуты любого двора: пара деревянных столиков с лавками, где днем играли в домино, и ряды серых, вкопанных в землю столбов для бельевых верёвок.
Сейчас веревки уже провисали пустые, лишь изредка болталась забытая прищепка, а столбы служили базой в салочках. Ну и пара песочниц, как же без них. Но много дворов не имели вообще ничего, только пара столиков через тротуар. Не всем достался просторный двор. Некоторые упирались фасадами в детский сад. Здесь бельевые атрибуты расположились сбоку домов.
А в садике в кустах шпана чуть постарше резалась в карты. Оттуда донёсся радостный голос:
− Туз червовый! Вмастили! – кто-то на последнюю отбойную карту удачно кинул отбивающемуся под масть.
Садик уже скорее всего закрыт. Вот ребятня и облюбовала себе там место. За забором их не видно.
Я шел сквозь этот шумный, дышащий вечерней жизнью мир, чувствуя его пульс сквозь плотные подошвы кед. И в этом гуле голосов, стуке палок об асфальт, визге на горке была странная, щемящая полнота бытия. Счастливая. Простая, ясная и такая далекая от всех взрослых дел.
Дело уже близится к вечеру. Закатное солнце не всегда видно из-за зданий, но до темноты было ещё далеко.
Вот и гараж Курбета. Я знал только, что он где-то за тем же пятиэтажным домом, где жил Гоша. Тут и гараж родителей Гоши, в этом же ряду однотипных кирпичных строений. Найти обитель Курбета оказалось проще простого, не нужно было даже искать номер. Достаточно было прислушаться.
В двух гаражах ворота открыты. Но с одного звучит Свеча Машины времени. доносились приглушенные голоса, прерываемые резкими взрывами мужского смеха. Скорее всего, это и есть нужный гараж.
Первое, что поразило, это пространство. Гараж превращен в примитивный качалочно-боевой клуб. Воздух здесь пропахший металлом, пылью и машинным маслом. Оно и понятно, водители сливают отработку рядом с гаражами. А сейчас земля нагрелась за день и испаряет в охлаждающемся воздухе все свои ароматы.
Слева, у стены, стояло главное творение − самодельная штанга. Её гриф сварен из толстого и округлого металлического лома, а вместо стандартных блинов на него насажены и грубо прихвачены сваркой массивные железные колеса от вагонеток, почерневшие и шершавые. Рядом лежали гири из свинца, когда-то отлитые в песчаные формы, а потом слегка обработанные напильниками.
У дальней стены висели две груши. Одна вертикальная, длинная и тощая, сшитая из толстого брезента и туго набитая опилками и тряпьём, болталась, как повешенный. Вторая более круглая, похожая на пузатый мяч, висела на уровне плеч взрослого мужчины; её кожура была заплатана в нескольких местах кусками сыромятной кожи.