Наконец я нашёл её, свою скамейку. Она стояла в полукруглой нише из только распустившейся сирени. Вокруг ни души. Тишина, нарушаемая только далёкими вскриками ребятни с каруселей да лёгким шелестом листьев.
Присел, и дерево, нагретое за день, отдало в спину сухое, накопленное тепло. Зелёное стекло бутылки было ещё прохладным. Умело открыл Крем-соду об лавочку. Пахнуло сладкой ватой и чем-то радостным.
Сделал первый глоток из горлышка. Холодная, шипучая сладость обожгла язык.
Поставил бутылку рядом, достал из бумаги булочку. Она была ещё слегка тёплой, с хрустящей, подрумяненной корочкой и липкими маковыми зёрнышками. Отломил кусок. Внутри мякиш воздушный, пористый, с едва уловимым дрожжевым ароматом.
Ел не торопясь, запивая содовым угаром, и смотрел сквозь кружево сирени на колесо обозрения. Оно медленно, величаво вращалось, поднимая в облачное небо силуэты кабинок. Оттуда, с высоты была видна большая часть города и весь парк, как зелёное озеро.
Вспомнились автоматы с газировкой возле магазина. Рассказывал мне про них прикольную историю приятель один, когда я был в командировке в Донецке. Сам он коренной селянин, из тех мест, откуда и вышла эта история.
Дело было в давние, доперестроечные времена. Один местный селянин, Толик, частенько мотался по делам в областной центр, в Донецк. А там, на центральных улицах, не так давно, как диковинку, поставили эти самые автоматы с газировкой. Блестящие, эмалированные. В общем, ноу-хау.
Его село было от Донецка очень далеко. Местные там чаще всего посещали райцентр. Как-то раз Толик взял с собой в город односельчанина, пенсионера, который в Донецке ни разу отроду не был. Тот ходил, глазами хлопал на пятиэтажки, троллейбусы и витрины Универмага.
Вышли они на площадь, а там возле Универсама чудо техники, автомат с шипучей и колючей водой. Гоша, чувствуя себя заправским горожанином, подошёл, звякнул тремя копейками в щель. Раздалось урчание, шипение, и в поставленный стакан золотистым ручейком полилась вода с сиропом, накрываясь плотной, искрящейся шапкой пены.
Спутник его остолбенел. Глаза стали круглыми, как те самые пятаки.
− Йо-моё… А как ты это сделал? Я тоже такого хочу… попить охота.
Толик, не моргнув глазом, выдал с неизменным лицом:
− Да легко. Видишь окошко, куда стакан ставится? Туда тебе лицо и вставить нужно, чтобы тебя увидали. А потом чётко, громко говори: Здравствуйте! Я представитель колхоза имени Ленина. Дайте мне, пожалуйста, стакан воды с сиропом.
Тот, недолго думая, сунул загорелое лицо напротив металлического окошка и затараторил:
− Здравствуйте! Я представитель колхоза имени Ленина! Дайте мне, пожалуйста, стакан воды с сиропом!
Толик в этот момент незаметно кинул три копейки. Раздалось бурчание, и второй стакан стал наполняться. Мужик схватил стакан и залпом выпил, облизывая губы.
− Сладкая! − выдохнул он. − Я… я ещё хочу! Можно?
Толик лишь вздохнул, как уставший наставник:
− Ну, докладывай опять, коли хочешь. Без доклада не дадут.
Процедура повторилась. Лицо в окошко, торжественное обращение к невидимым операторам, звон монет из кармана Гоши и новый стакан шипящей благодати.
Вернулись они в село. Новоиспечённый представитель колхоза первым делом, не отходя от лавочки у конторы, начал взахлёб рассказывать всем собравшимся о чудесах города и об умных машинах, которые понимают человеческую речь, если правильно представиться. Сначала все слушали, разинув рты. Потом кто-то крякнул. Потом кто-то фыркнул. А потом вся компания покатилась со смеху. Дошло, наконец, и до нашего героя, что его провели, как последнего простофилю.
Пришлось Толику в тот вечер проставляться − ставить пол-литра в сельской забегаловке, от души и со смехом. Иначе тот мужик бы его не простил.
Выкурив в этой парковой тишине сигарету, я двинулся к своей цели. И скоро уже был возле Дворца спорта.
Глава 18
Толкнул тяжёлую дверь, и на меня сразу накатила волна густого микроклимата: запах деревянного пола, натёртого мастикой и отдалённый хлорки. Справа, за стеклянной перегородкой, сидела вахтёрша в синем халате, не отрываясь от вязания, лишь кивнула на мои усиленные кеды: мол, проходи.
Сразу от входа, справа, зиял большой проём в зал тяжёлой атлетики. Оттуда доносились металлические лязги, тяжёлое, хриплое дыхание и кряхтение.
Я заглянул туда. Там занимались мужички ближе к тридцати, а то и за. Лица серьёзные, сосредоточенные.
Они двигались с какой-то неторопливой, даже медлительной мощью, будто быки. Один, в синем тренировочном костюме с выцветшими коленями, натирал кисти мелом, другой, огненно-рыжий, с животом, перехваченным широким кожаным поясом, замер над штангой, собираясь с силами для рывка. Видно было, что у них тут свой, взрослый и суровый мирок, подчинённый железному распорядку. Вероятно, по возрастам и по часам, до или после смены.