А я сидел на скамейке, пытаясь скрыть улыбку. Самый настоящий спектакль на свежем воздухе. И бесплатный.
Докурил сигарету, щелчком отправил бычок в бетонную урну с дырками и двинулся в сторону дома. Но не прямо, а свернул в сторону, решив заглянуть в Спорттовары, посмотреть, что почём. Тридцатка есть, нужно посмотреть почём битки или небольшая груша.
На двустворчатых дверях висела табличка из картона, на которой выведено от руки фиолетовыми чернилами: ПЕРЕУЧЁТ. Значит, сегодня даже не зайти, они считают остаточный товар.
Прошёл мимо молочного, от которого тянуло сладковатым запахом творога и сырной сыворотки. В стороне, на асфальтированной площадке, стояла жёлтая пивная бочка, на которой крупными буквами было написано: ПИВО. Также это название обрамлено колосьями. У бочки сидела бойкая пожилая тётенька в белом халате и наливала пиво в бутыльки и бокалы. Очередь растянулась метров на пятнадцать. Чуть в стороне от бочки стояли мужички и пили пиво из рифлёных бокалов.
В очереди в основном мужики после смены, с усталыми, но оживлёнными лицами, и пара женщин с решительным видом. В руках у многих авоськи, а в них по одной-две трёхлитровых пустых банки.
Продавщица больно уж шустрая, как на шарнирах. Дородная тётка лет сорока и горластая. Мужики называют её Барракуда. Это такая огромная большая морская щука до двух метров длиной. Нападает на всё блестящее.
Мужики говорят: палец продавщице этой в рот не клади, откусит руку по локоть. И рассказывали, что очень ловко считает, особенно когда мужики под хмельком. Сорок плюс сорок – будет рубль сорок, ещё плюс двадцать – три двадцать.
Забавный парадокс антиалкогольного закона: водку или вино трудно достать, а пива, как альтернативу крепким напиткам, стали продавать в разы больше. Бочки, как грибы после дождя, выросли на каждом углу. А самогон люди теперь гнать боялись.
Глава 19
В первое же утро после выхода указа, в мусорных баках по всему городу оказалось много самогонных аппаратов. Алюминиевые и латунные, даже из нержавейки экземпляры попадались.
Шутка ли, штраф триста рублей, больше двух зарплат! Плюс бумага на работу. А это в нынешние времена позор.
Да и менты взялись за это дело рьяно. Мало того, что с них требовали показатели.
Рассказывали про одного участкового, который сделал на своём опорном пункте хитрый умывальник. Слив вёл не в канализацию, а в другую комнату, в тару. При всех жестоко уничтожал самогон, выливая его в раковину. На деле же он весь доставался ему.
Получать бумагу на работу никому не хотелось, и народ пытался решить с ментами вопрос деньгами. Поэтому у них появился особый, шкурный интерес в борьбе с народным пьянством.
В раздумьях о такой справедливости я проходил мимо стадиона техникума. На его заросшем газоне, в стороне под раскидистыми акациями, шайка Васи дезертира, а в простонародье Кулика, играла в треньку на мелочь. Послышался азартный крик, кто-то взял банк. Если взять хорошую вару, можно было поднять сразу червонец.
Открыв дверь квартиры, втянул носом воздух. Он пропах запахом жареных котлет, приправленных тушёным луком.
Идиллия рухнула, едва я заглянул в зал. Перед диваном, на узорном ковре, валялись ошмётки того, что ещё утром было гордостью семьи – радиоприёмника Спидола-240. Пластиковый корпус расколот на несколько частей, динамик торчал жалкой консервной банкой, а позолоченные клавиши переключения диапазонов были разбросаны, как зубы после драки. На диване, развалившись, сидел пьяный отчим. Лицо красное, взгляд мутный, но сосредоточенный, будто он изучал картину разрушения.
– Это что? – спросил я недовольно, хотя всё и так было ясно.
– Что, что! – громко, с недовольной нотой в голосе отозвалась мать с кухни. За дверью слышалось яростное шипение чего-то на сковороде. – Нажрался, сволочь, и разбил!
– Я не нажрался! – парировал отчим, с трудом ворочая заплетающимся языком. – Просто… пива попил! А Спидола… Шел домой, доклепались трое. Давай, говорят, радио сюда. Теперь мы его будем слушать! А я как хряпнул его об асфальт! Хрен вам, говорю! А не Спидолу!
Он сделал паузу, пытаясь собрать мысли в кучу.
– А они потом… наверное, сказали, мы пошутили? – спросил я. − Ты хоть одного знаешь?