− Да не! Они заржали как лошади, и пошли дальше! – он махнул рукой, чуть не свалив со столика пепельницу. – Не знаю я их! К брату ходил на первый микрорайон!
– Есть будешь? – спросила мать, выглянув из кухни. В её глазах стояла усталость и привычная, натёртая годами злость на отчима.
– А что там?
– Гороховое пюре с котлетами!
Это, конечно, была бомба. Я прошёл на кухню, сел за стол, покрытый клеёнкой с выцветшим узором, и начал есть. Густое, дымящееся пюре, обильно сдобренное подсолнечным маслом, и две сочные, поджаристые котлеты.
Ел молча, думая о той Спидоле. Она же ловила всё – и наши Маяк с Юностью, и занудные голоса дикторов. На нём она хватала чистый, почти стереофонический звук польской или финской музыки, а ночами – глуховатые, голоса из-за бугра. За неё полгода назад отдали сто тридцать рублей. Взяли с рук, что было удачей – в магазине такая стоила за сотню, но чтобы её дождаться…
Мысли понеслись дальше, к Женьке, радиолюбителю, слегка завёрнутому на этой теме. Радио позывной у него был Кентавр. Он сам паял передатчики из того, что мог достать, и даже связывался с другими такими же энтузиастами за тысячу, а то и полторы тысячи километров. Но это было строжайше запрещено – простым людям засорять эфир не дозволялось. За этим зорко следила пеленговая машина – фургон с выдвижной антенной на крыше, который мог вычислить нарушителя за пару часов.
Наказание было серьёзное – крупный штраф, конфискация аппаратуры, а в худшем случае – статья за хулиганство или даже незаконное использование радиоволн. Помню, как однажды к Кентавру нагрянули с проверкой. Он, не растерявшись, схватил свой самодельный передатчик и сунул его в кастрюлю с остывшим борщом, которую тут же задвинул в холодильник.
Менты обшмонали всю хату, даже в унитаз заглядывали, но так ничего и не нашли. А ещё двое его друзей, тоже радио фанаты, отправились на террикон с ночёвкой, чтобы вести приём-передачу из высокого места. Поставили палатку прямо на верху террикона. А ночью оба угорели. Террикон, оказывается, тлел внутри, выделяя угарный газ. Они легли спать, и газ, поднимаясь снизу, постепенно вытеснил из палатки кислород. Закрытая, она стала уловителем тёплых газов, стремящихся вверх.
Покончив с ужином, я вышел на балкон, покурил, глядя на засыпающий двор, где в сизом мареве вечера зажигались жёлтые квадраты окон. Потом прилёг на диван, включив телевизор. Шёл сериал Место встречи изменить нельзя. Его тогда крутили, кажется, в сотый раз, но оторваться людям было невозможно. Шарапов, Фокс, легендарный Груздев…
Отчим что-то тихо, утробно бухтел на кухне матери, но звук был приглушён стеной и голосом Высоцкого.
Глаза начали слипаться. Язвенные реплики Глеба Жеглова плыли куда-то вдаль, смешиваясь с тенями на потолке. Потом пятна света поплыли, растеклись, и я провалился в тёплый, бесшумный колодец, где не было ни пьяных отчимов, ни пеленговых машин, ни табличек переучёт. Только тишина и абсолютная тяжесть сна…
***
Смягчённые гардиной лучи света пробивались сквозь закрытые веки. Я зажмурился, но было поздно – сознание уже выдернули из тёплой пучины сна в холодную реальность.
Открыл глаза.
Взгляд на табло моих часов. Потом сверка на будильнике Слава.
Пятнадцать минут седьмого.
Я встал, босыми ногами ощутив мягкость ковра, и потянулся к потолку, слушая, как хрустят позвонки, выстраиваясь в рабочий ряд.
Дорога в ванную была короткой. Включил свет. Маленькая лампочка шестидесятка осветила помещение тускловатым жёлтым светом. В зеркале на меня смотрел немного помятый и сонный парень со сходящим фингалом и красными белками.
Если вылечиться, умыться и причесаться, то девушкам буду нравиться.
Взял зубную пасту Жемчуг – выдавил немного на намоченную щётку. Запах мяты, резкий и бодрящий, ударил в нос.
И тут, чистя зубы и глядя на белую пену в раковине, я принял решение.
Всё…
Сегодня первый день будет без сигарет. Не попробую не курить, не сокращу. А никогда. Больше ни одной. Самое главное – больше ни одной и никогда. С таким решением легче. Чёткая, железная граница. Не зыбкое может быть, а приговор.
Пока одевался в просторные синие треники с белыми лампасами и потёртую хлопковую футболку, мысли возвращались к старой, избитой канители.
К курению…
Часто люди не курят по две недели, месяцу. А потом закуривают. Спрашивал таких, зачем?
Да, – говорят, – две недели не курил, потом на бутыльке одну сигарету выкурил, и всё. Теперь опять курю.