Я подошёл, чувствуя, как дрожат бёдра. Стал монотонно стукать, представляя лоу-кик. В этом мире диковинка. Сокрушительный удар. Мечта.
Бугор в это время возился с жгутами. Закрепил, натянул. Груша повисла в воздухе, упругая и непредсказуемая. И он начал работу. Не поколачивал, а вёл яростный, точный диалог. Кулаки и ступни врезались в кожу с резким шлепком. Он преследовал её, перемещался, вкручивал удары. Это был уже не спорт. Это был ритуалс. Сосредоточенный, почти медитативный, и оттого ещё более грозный. Я бил по матрасу и учился, глядя на него украдкой. Учился не просто бить. Учился воевать.
− Теперь основа, − сказал Бугор, сбрасывая с лица последние капли пота. — Без этого никуда.
Он показал базовые стойки и передвижение. Оказалось, это не просто переставить ногу. Всё было пропитано странной, непривычной логикой. Нужно было подтянуть динамичную ногу к опорной, словно шаркая стопой по земле − не отрывая, а чувствуя каждую песчинку. Потом так же, не нарушая контакта с почвой, перевести её вперёд или назад. Земля становилась продолжением тела.
− Основная стойка киба-дачи, − объяснил он, расставляя ноги шире плеч и опускаясь вниз. Он просел плавно и глубоко, будто садился на невидимый высокий табурет. Мышцы на его бёдрах напряглись, как тросы. − В ней укрепляешь ноги и отрабатываешь прямой удар, цки. Рука вылетает как пуля.
Дальше мы встали напротив друг друга, почти вплотную.
− А теперь работаем на реакцию и моторику. Руками имитируем удары. Медленно, плавно. Не спешить. Цель − блокировать движение противника и постараться достать его пальцами. Куда угодно: в горло, в глаз, в солнечное сплетение. Ухо… Не важно.
Первые минуты он меня крутил, как ребёнка. Его руки двигались непривычно, нелинейно. То шли прямо, то по дуге, то вдруг меняли траекторию. Я мельтешил, пытаясь успеть, и пропускал тычки его прямыми пальцами в грудь, в шею. Каждое такое касание было немым укором: здесь ты уже схлопотал.
Но понемногу я втянулся. Перестал дёргаться и начал видеть. Уловил, что перед настоящим ударом плечо противника подаётся на сантиметр вперёд. Понял, как его локоть, отведённый назад, открывает ребро. Я стал не просто отмахиваться, а перекрывать его руки своими, уводить их в сторону и, прорываясь сквозь оборону, касаться его груди костяшками пальцев. Бугор не давил, это была игра, но игра серьёзная, с холодным расчётом. Мозг, который подкипал от перегрузки, вдруг прояснился. Мысли стали острыми и быстрыми.
Когда он резко остановился, я отшатнулся, будто вышел из транса. Дыхание ровное, но внутри всё дрожало от напряжения.
− Я всё на сегодня! Уже сил нет!
Пошёл и повалился на толстое кривое бревно, которое Бугор, видимо, специально приволок сюда для отдыха. Облокотился спиной о шершавый ствол молодой акации. Тело разгорячённое, мышцы приятно горели. Только правая голень ныла. Там, где во время спарринга встретилась с его локтем, глухо и зло.
− Я ещё на груше поработаю, − сказал Бугор.
Он снова стал колотить по той заводской груше, что висела на жгутах. Удары были не монотонными, а живыми. Он будто разговаривал с ней, задавал вопросы и тут же получал ответы в виде рикошета. Когда наигрался, стал снимать.
− Слушай… а ты можешь мне эту грушу оставлять? − спросил я, глядя на этот кусок кожи, который уже казался почти одушевлённым.
− Да не вопрос! − он легко отцепил карабин. − Только не похерь её.
− Буду беречь, как себя!
Мы пошли домой, по грунтовой пыльной дороге. Я прихрамывал.
− Голень болит, − пожаловался я. − После того удара.
− Это потому что не набита, − пояснил Бугор. − Ударные части надо набивать. У нас тренер, между прочим, голенью ломает деревянный брусок. С кулак размером.
− Нормально! – я представил, как я бью голенью по бруску. Передёрнул плечами от того, как это будет больно.
− А в Шаолине, − продолжил он, − вообще техника железного черепа есть. Сначала боец бьёт головой по мешку с песком. Потом двое становятся напротив друг друга, и потихоньку стукаются лбами. Макушка к макушке. Череп набивается. Шаолинец потом в прыжке может бодануть противника. Монаху хоть бы хны, а у противника пролом черепушки или просто вырубка. Кстати, в Китае очень развито кунгфу. И монахи там такие вещи творят!
− Да я немного в курсе… − не мог ему сказать, что видел много видосов на эту тему. – Самое жёсткое на ринге – это муай-тай.
Я о таком и не слышал вообще, − удивился Бугор. – Самое эффективное, вроде как я слышал – это хапкидо. Корейцы умудрились сваять гибрид айкидо, тхэквондо, да ещё и с работой по оружию.