Я примерил красную. Она сидела свободно, и белые узоры на груди и спине играли при движении. Потом бирюзовую. Она была прохладной на вид. Вместе с уже готовыми, искусственно состаренными джинсами Молотова, потертыми на коленях и заднице, это было нечто.
Я посмотрел на себя в узкое, потёртое зеркало трельяжа. Отражение ухмыльнулось мне. Всё… Теперь я модный в этом мире. Не так, как все эти ребята в одинаковых куртках и свитерах. Мой стиль был взрывным, самодельным, рождённым в кастрюлях и тазиках на кухне. И в этом была своя, особенная, бунтарская правда.
Теперь осталось ещё это всё хорошо выполоскать и высушить.
И одежда готова…
***
Когда моё драгоценное лицо наконец пришло в относительную норму, пришла пора вылезать из берлоги и идти на учёбу. Я заставил себя лечь пораньше, зная, что подниматься будет адски тяжело. Красные пятна в глазах никуда не делись, и под левым все ещё таилась жёлтая тень синяка, но чтобы это разглядеть, нужно было пристально вглядываться.
А вставать после таких физических нагрузок − это отдельный вид пытки. Сон уставшего молодого организма похож на кому: глубокую, беспросветную, без сновидений. Помнится, как-то раз мать, не выдержав, вылила на меня полчайника холодной воды. Подняла, конечно, моментально. Правда, сам чайник чуть не полетел с балкона.
И вот он, утренний ад. Дребезжащий, неумолимый звон будильника Слава. Я вдавил кнопку, проваливающуюся с глухим щелчком, и открыл глаза. Первый учебный день после передышки. Идти лень до тошноты. Каждая клетка тела вопит, чтобы её оставили в покое.
Но надо. Скрипя зубами, заставляю себя двигаться.
Из кухни доносится суета и запах магазинных пельменей. Продавали их, как ни странно, в плотных серых пачках, похожих на упаковку соли-экстры.
Лера ещё дрыхнет, укутавшись с головой. Она встанет позже, мне ведь нужно трястись на автобусе пятнадцать километров до училища.
Пора собираться в бурсу. Так между собой мы звали ПТУ. Позже такие заведения станут красиво именоваться колледжами, а пока здесь царила простая, грубоватая романтика этого слова. Где учишься? В бурсе. При царе так звали духовные семинарии, а потом термин перекочевал на наши училища, и прижился намертво.
Выйдя на балкон в одних трениках, проверяю погоду. Ночью прошёл дождик. Стою с полминуты, чувствую кожей влажную предрассветную прохладу.
Вспоминается, как прошлым летом всей толпой вырвались на озеро с палатками. Игорь тогда израсходовал три плёнки на свой Зенит. А потом они с подругой сделали юмористическую стенгазету из самых удачных кадров. Подписали каждую. Особенно запомнился Колька: на фото торчали из палатки только его ноги и зад в семейных трусах. Подпись гласила: Коля нюхает погоду!
Весело проводили время.
Холодновато. Возвращаюсь в квартиру и поверх простой серой футболки натягиваю лёгкий вязаный жакет. Его за полтинник связала на заказ мать моего друга Витька. Работа − огонь: мелкая, плотная вязка, цвета мокрого асфальта. Серый с синеватым отливом. Он идеально сочетается с форменными бурсацкими штанами.
Варёнки оставлю для дома. В училище такой фарт не оценят.
А штаны — полушерстяные, густо-синие, как чернила. В полный комплект формы ещё входят светлая рубашка и синий китель-куртка, но их никто не носит. Главный атрибут − значок на левом нагрудном кармане. У меня он из тусклого, похожего на алюминий металла. По краю рельефная шестерёнка, заполненная тёмно-синей эмалью. В центре стилизованный силуэт гусеничного трактора и автокрана. На самом верху чёткие, выпуклые буквы: ПТУ № 14.
В форме ходить не хотел никто. Первые месяц-два, запуганные, щеголяют первокурсники. А потом требования тают, как апрельский снег. Остаются только обязательные штаны. Форменные куртки так и лежат дома в шкафу. Конечно, он может понадобиться на какую-нибудь торжественную линейку, когда будет комиссия. Но пока у нас было тихо.
Позавтракал горячими, лоснящимися от масла пельменями. Запил всё это крепким чаем под размеренный голос матери:
− Смотри, веди себя в училище прилично! − наставляла она, помешивая ложечкой в стакане. − А то помнишь, что было после последнего собрания?
− Ага, − прожевав, я чувствовал, как внутри поднимается знакомая, едкая злость. − Такое забудешь!
Отодвинул эмалированную кружку, схватил с тумбочки в зале приготовленную учебную сумку. Там только тетради и остальные атрибуты. Учебники мы в бурсу не таскали, они пылились в классе на подоконниках. Зашнуровал начищенные гуталином туфли, и был таков.