Во дворе никого, только лужи блестят в утреннем свете. Двинулся на остановку, вдыхая воздух, пахнущий сырой землёй и тополиной зеленью.
Весна…
Курить не хотелось, даже после еды. Но я всё равно закинулся анабазиновой жвачкой. Надо страховать нервы – на остановке нанюхаюсь дыма, потянет. А тут нужно держать внутренний диалог на поводке: Оно мне не нужно. Вредно. Противно.
Главное при бросании избегать накуренных помещений. Если дома курят, бросить почти нереально: никотин висит в воздухе, как призрак, и постоянно дразнит рецепторы.
В голове всплыли материнские наставления и её лицо в тот день, когда она вернулась с собрания. В принципе, оценки у меня были так себе, но терпимо. Непонятно, почему наш мастер Сергей Васильевич так усиленно требовал именно её присутствия. Грозился, что иначе пожалует домой сам. Мать была в училище всего раз, на первом курсе. Ехать далеко, да и незачем. Я старался эту тему игнорировать. Но в тот раз надавили по-серьёзному, пригрозив недопуском к занятиям.
За что? За прогулы? Да они у нас были делом привычным, системой. Я по этому поводу никогда не парился. Но мать… её унизили. И вот эта, старая, как мир, школьная система пресса, только в масштабах ПТУ, до сих пор сидела в горле колючим комом.
Когда я сказал матери о собрании и её обязательном присутствии, я не связал это жгучее желание мастера видеть её там с каким-то конкретным проступком. В голове была каша из обычных прогулов и мелких нарушений.
Отчим не так давно сломал ногу и теперь ходил, опираясь на магазинную палочку для хромых, и был на вечном больничном. Не знаю, из каких побуждений он решил поехать с ней, то ли из солидарности, то ли из желания развеяться.
А дело было в том, что наш «приписной» автобус иногда просто не приходил. И тогда нам приходилось топать пешком семь километров до трассы. Оттуда мы и добирались до дома. Самое идиотское, в училище нас отвозили чётко, как часы, а вот назад… Два-три раза в месяц мы шли этой проклятой дорогой, промозглой весной или в осенней грязи.
В тот день, зная, что они могут приехать в любой момент, я нервничал. До кресла шнур от наушников до Маяка не дотягивался, поэтому я слушал музыку стоя, пока перематывалась последняя кассета. И вот стою, слушаю Машину времени, песню Костер, чтобы записать их в потрёпанную тетрадь, выучить и попробовать сыграть на гитаре.
И тут открывается дверь. Входит отчим. Лицо у него страдальческое. Он хромает, тяжело опираясь на палку, и громко дышит. А следом мать. Лицо сжатое от злости, губы тонкая ниточка. Такого выражения я у неё не видел никогда.
Я сдернул наушники и застыл с тетрадью в руке.
Отчим, кряхтя, заковылял в зал, а мать обогнала его одним резким движением. В её руке мелькнула эта самая черёмуховая палка. Она выхватила её у отчима на ходу, даже не глядя, и с короткого замаха врезала мне по бедру. Раздался сухой, жесткий треск.
Палка пополам.
Боль была неожиданной и дикой, пронзительной. Я ахнул, схватившись за ногу.
− За что? − взревел я, больше от непонимания, чем от боли.
− Ты ещё спрашиваешь, за что?! − её голос сорвался на визг. Она трясла в руках огрызком палки, как ножом. − Почти всё собрание о тебе только и говорили! Криминал! Говорят, если бы не скорый выпуск, выгнали бы тебя нахрен! Позорище! А потом мы ещё и пешком семь километров шли, он на костыле!
Я просто психанул. Вырвал из магнитофона кассету, швырнул тетрадь на диван и, хромая, вышел на балкон курить, трясясь от бессильной ярости.
Конечно, если бы они назад приехали на автобусе, палка осталась бы целой. Но услышанное на собрании, гнев униженной матери, семь километров пешком по бездорожью с калекой на костыле... Ей было с чего закипеть. И палка стала разрядкой.
Стоя в дыму на холодном балконе, я начал судорожно вспоминать, что же им там такого могли наговорить. По мелочи да, было много. Но значимых, чтоб так раздуть, вроде три случая. Но зато какие...
Первый. Шёл у нас урок черчения. В кабинете пахло краской, резинками и пылью. Заходит Сергей Василич − наш мастер, он же куратор. Вид нерабочий. Лицо раскрасневшееся, рубашка на выпуск, взгляд мутный, но злой. Сразу понятно: на взводе и сейчас будет вещать.
Сидел я тогда на задней парте. На третьем курсе туда перебрался. Спокойнее, видно всех.
− Так! Мальчики! − он сделал паузу, обводя нас покровительственным, но карающим взглядом пьяного гуру.
− Кто курил на крыльце училища? А? Признавайтесь! Бычки валяются, целая куча!
Все молчат, наблюдая за мастером.