Мы уже почти дошли до перекрёстка, где мне нужно было поворачивать на Ленинский к своему дому, когда из-за дома увидели большую толпу во дворе пятиэтажки у крайнего подъезда. Там было человек двести разного возраста и пола.
И тут грянул похоронный марш. Выматывающая музыка до дребезжания в ушах. Трубачи дули в трубы старательно. Надсадная музыка шокирующе резанула по сердцу.
− Ооо! – протянул Лёнчик. – Вадика только хоронят! Что-то поздновато! Пошли посмотрим!
− Тебе нужны чужие похороны? – удивлённо спросил я, поворачивая налево.
− Так его с афганской границы привезли! Пошли глянем, как хоронят!
Меня будто кольнули в сердце. Я ведь тоже уже одной ногой как-бы был в Афгане, но спасибо матери, мне изменили команду.
Таких похорон я ещё не видел. Они врезались в память не криком, а тишиной, разорванной медными рыданиями труб. Вернувшись между серыми панельными домами, мы оказались чуть в стороне, у самого края процессии, став немыми свидетелями прощания.
Глава 25
Во главе шёл солдат. Молодой, в новенькой форме песочного цвета, с обритой наголо головой. Он нёс перед собой, как икону, большой портрет в стеклянной рамке. За стеклом, будто отгороженный от нашего живого мира тонкой, непреодолимой гранью, улыбался крепкий парень в тельняшке и голубом берете набок.
Солдат шёл, не мигая, уставившись вдаль поверх голов, он будто в последний раз сопровождал в дорогу своего лучшего друга.
Следом шёл второй, неся на вытянутых руках белую бархатную подушечку. На ней, строго по центру, лежал отутюженный берет. Тот самый, голубой. Символ неба и предельной мужской чести.
А чуть ниже, по обе стороны от него, сверкая холодным золотом, покоились две приколотые медали. Здесь они казались не как награды, а как последние, самые дорогие вещи, как застывшие капли крови и подвига, которые теперь будут преданы земле вместе с ним. Солдат нёс эту подушку с невероятной бережностью, словно малейший толчок мог разбудить ту боль, что спала в этих металлических кружках.
Их шаг отмерял тишину, когда вдруг затихли звуки труб. За ними, тяжело и мерно покачиваясь, двигался гроб на плечах угрюмых мужиков. Не привычный тёмный ящик, а оббитый кроваво-красным бархатом, по краю гроба отороченный белой бахромой. Красный цвет кричал о трагедии, о насильственной смерти, не оставляя места для тихой скорби о старости.
И тут после небольшого перерыва, будто по сигналу, в тишину снова ворвались звуки труб. Пронзительные, душераздирающие. Из них полилась та самая похоронная мелодия, знакомая до боли каждому, медленная, горькая, каждая нота которой резала по нервам, выжимала слёзы даже у чужих.
За музыкантами, будто прибитые тяжестью их звуков, плелись родственники. Женщины в чёрных платках, лица которых стали масками горя. Молодая женщина, видно сестра, почти на себе вела под руку мать. Маленькую, сгорбленную фигурку, чьё лицо было мокрым от беззвучных слёз, а глаза смотрели в никуда, в пустоту, где больше нет сына. Отец шёл рядом, могучий и поникший, его взгляд был вбит в асфальт, будто он искал в трещинах ответ на вопрос: зачем?
Дальше шли два офицера с непокрытыми головами. Один лейтенант десантник, с жёстким, как гранит, лицом. Второй старлей в защитной форме, вероятно, из военкомата. Их присутствие было официальным штампом, последней строчкой в личном деле парня.
А за ними, безликой рекой, двигалась толпа − соседи и знакомые.
На перекрёстке уже ждал мрачный кортеж: грузовик газон, с опущенными бортами и расстеленным ковром в кузове. Два пустых Лаза и белая скорая. Из подъездов соседних пятиэтажек высыпали люди, замирая у стен с сумками в руках, с детьми у ног.
Когда гроб, наконец, поставили на приготовленные табуретки недалеко от грузовика, который повезёт парня в последнюю дорогу, вокруг сомкнулось живое кольцо. Люди пришли попрощаться или просто поглазеть − теперь уже не важно.
Наступила та самая, последняя минута тишины перед финалом.
Кто не едет на кладбище тут попрощаются, потом на кладбище офицер произнесёт пламенную, правильную речь о долге и чести. Родные зарыдают в последний раз. И этот красный бархатный ящик опустят в землю. И на этом всё…
Всё.
О человеке останется лишь память и памятник.
− Пошли отсюда! – я развернулся, потому что на душе стало как-то не по себе. Во мне сейчас будто было два человека, в одном геройство, а в другом спокойствие и осторожность.
Мы вышли из-за домов, и я пошёл не налево к дому, а повернул в гастроном. Купил бутылку Тархуна и пошёл в сквер, чтобы посидеть на лавочке и подумать.