А там крупными буквами написано от руки: В случае неявки вы будете привлечены к уголовной ответственности!
Солнечный луч, жёлтый и пыльный, бил в запылённое окно коридора, выхватывая из полумрака летающие частицы пыли и трещину в штукатурке. Здание военкомата дышало сонной пустотой. Гулко отдавались шаги по крашеному красной краской деревянному полу.
Из-за некоторых дверей доносился скучный перезвон телефонов, голоса, но людей в коридорах почти не было – тишь, означающая, что призывная комиссия сегодня не заседает. Эта непривычная безлюдность нависала тяжелей шума.
Дверь кабинета капитана была тяжёлой, с потёртой табличкой. Стук в неё прозвучал как вхождение в иной, армейский мир. Ответное войдите прорвалось сквозь дерево низким, густым баритоном.
Кабинет был мал, заставлен. Тусклый свет падал с потолка на стол, заваленный папками и бланками. Стену за спиной капитана украшал огромный, местами выцветший плакат с суровыми лицами солдат. За столом сидел капитан. Усатый. Усы его не аккуратная щёточка, а две густые, пепельные полосы, нависавшие над тонкими, плотно сжатыми губами. Лицо – в жёстких складках, как уставшая кожа на старом ремне. Но глаза... Глаза, серые и острые сразу впились в меня, не отпуская ни на секунду.
− Здрасте! – я протянул ему пригласительный документ.
Он молча протянул руку и забрал повестку. Прочёл. И вдруг его лицо преобразилось. Тонкие губы растянулись в широкой, совершенно недоброй улыбке, обнажив ряд желтоватых зубов. Усы приподнялись. Вся его поза, до того расслабленная, напряглась, как у кошки, учуявшей мышь.
– Ага! – вырвалось у него, будто он произнёс долгожданное заклинание. Ударил ладонью по бумаге, будто прихлопнул муху. – Пришёл дезертир!
В этом ага была радость охотника, наконец-то нашедшего дичь. Поймал на крючок в этой пустой, тихой ловушке военкомата.
− Да я как бы и не прятался!
Он вскочил и достал с длинной полки шкафа белую бумажную папку.
− А это что? – он почти сунул мне её под нос.
− Папка!
− Нееет! Ты читай!
− Дело номер… Новиков Владимир Викторович!
Капитан её резко раскрыл.
− Ну и почему она пустая? А?
− Вы у меня спрашиваете? Это первая повестка, которую я получил!
− Значит так! – он стал говорить спокойней. – В следующую среду здесь будет врачебная комиссия! Чтобы прошёл её за один день! Если не пройдёшь, мы тебя точно посадим! А за уклонение от службы три года зоны! Усёк?
− Не получится на зону, я ещё учусь! Два месяца ещё!
− Я тебе дам два месяца! Три года не хочешь? Чтобы прошёл! Комиссия с восьми часов! Но… он поднял палец вверх. Сначала до этого в поликлинике сдашь все анализы. Кровь, мочу, и в спичечном коробке принесёшь тоже! Потом с выпиской из карты на комиссию!
В означенную среду знакомый коридор встретил меня уже иным гулом − многоголосым, нервным. Теперь здесь кишел народ. Бледные призывники в одних семейных трусах переминались с ноги на ногу под дверями кабинетов. Вскоре и мне пришлось присоединиться к этому стаду. Стоять на холодном полу босыми ступнями. Каждый шаг отдавался унизительной пустотой. Воздух дрожал от смущённого шёпота, покашливаний и окриков врачей или медсестёр: − Следующий! Не задерживать!
Процесс напоминал конвейер. Дуть в холодную, отполированную тысячами губ трубку спирометра, выдыхая из себя весь возможный воздух. Здесь внимательно постучат молоточком по колену, заставят открывать рот перед усталой медсестрой.
Всё сливалось в один смутный ритуал, где ты был уже не человек, а объект, тело на проверку. Кабинеты менялись, врачи ставили в мою обходную бумагу безликие штампы и росчерки пера. К концу утра бумага испещрилась печатями, а мне это уже надоело. Остался последний рубеж, самый неосязаемый и оттого самый пугающий − психиатр. Почему-то при разговорах в коридоре его все побаивались проходить.
Кабинет номер восемь.
Постучал, вошёл с безразличной миной. Контраст был разительным. Не шум и суета, а тишина. За столом сидел дядечка лет сорока, в вылинявшем халате. Рядом, у бокового столика, сидит медсестра с бесстрастным, как маска, лицом, что-то перебирая в картотеке. Но не она привлекла внимание, а он.
С первого взгляда было видно, дядечка подорванный. Не старостью, а чем-то иным, изнутри. Его движения были резкими, словно на пружинах, но при этом неестественно отрывистыми. Рука, принимающая у меня обходной лист, дёрнулась вперёд слишком быстро, почти хватательно. Глаза, проницательные, обжигали мгновенным, сканирующим взглядом, но тут же отскакивали в сторону, будто испугавшись собственной интенсивности. На лице паутина морщин, но не от смеха, а от постоянного, застывшего внутреннего напряжения. Он напоминал точный, сложный механизм, в котором какие-то жизненно важные пружины были перекручены или надломаны.