Я молча положил испещрённую штампами бумагу на стол перед ним. Он не сразу посмотрел на неё, а сначала пристально, тем самым дёргающимся взглядом, изучил моё лицо, будто пытаясь прочесть что-то за линией лба. В кабинете повисла тягучая, нездоровая пауза.
− Руки покажи до локтя! – рявкнул он так, будто я украл у него получку.
Я протянул руки вперёд…
− А это что такое? – опять орёт, будто я украл и вторую. Он заметил два шрама на предплечье. – Вены резал, да?
− Чо! Порезался! – выдал я недовольно и на эмоциях, потому что заводит, когда тебя ложно обвиняют.
− Ага! – он не скрывал своей радости. − Ты нервный! Поедешь обследоваться в Старопавловку!
Так у нас называли психбольницу, а в простонародье дурку.
Я пожал плечом. Было в тот момент почему-то просто смешно.
− Ну… если надо, поеду конечно! Хоть отдохну там от учёбы!
− Ты смотри! От учёбы он отдохнёт! А не стыдно, что тебя на дурку положат?
− Знаете, как-то индифферентно!
− Ого! Какие ты слова знаешь! А что такое ВЛКСМ знаешь?
− Комсомол…
− Нет! Ты расшифруй!
− Всесоюзный Ленинский коммунистический Союз молодежи…
− А ты не такой плохой, как я сразу подумал! – он подмахнул одним росчерком обходной лист.
Комиссия пройдена. Годен со всех сторон. Плоскостопия не обнаружили, так что впереди меня ждёт пара-тройка лет ходить в кирзовых сапогах.
Постучав в кабинет капитана, я положил на стол бумагу.
− Молодец! – капитан улыбнулся.
− Вот видите! А вы ругались чего-то!
− А где бы хотел служить? – он взглянул на меня ожидающе.
− Да без разницы. Только не в стройбате и не в морфлоте!
− В Афган пойдёшь? Выполнять интернациональный долг?
− Пойду… − ответил я, не задумываясь.
− Ну… тогда я тебя записываю!
− Записывайте… − ответил я уверенно.
На этом мои приключения в военкомате окончились.
Почему я согласился? Несмотря на протест, тяжёлое детство и деревянные игрушки, жила во мне вера в людей. В светлое будущее социализма и победы его во всём мире.
Романтика фильмов про десантников, разведчиков и второй мировой войны. Ведь мужчине, благодаря тестостерону, хочется защищать и заботиться о своей семье, Родине. И несмотря на то, что человек испытывает с детства давление от себе подобных, вера в людей остаётся. Где-то там живут плохие людишки, которые всё время хотят нам напакостить. И если не надеть сапоги, нашу землю будут топтать чужие подошвы.
И наша задача защищать.
Но в то же время я совсем не подумал о своих родных, в первую очередь о матери.
А она ждала дома, сидя на диване. Смотрела повторение вечернего фильма Судьба человека.
− Ну что? Был в военкомате? – спросила она, как только закрылся замок.
− Был, − ответил я, сразу и разуваясь, и заглядывая в зал.
− Сказали, где служить будешь?
− В Афгане!
− Чтооо? – она вскочила с дивана. – Так и сказали?
− Ну да… − я сел на диван.
Мать заметалась по комнате, как птица в клетке, разбивая тишину короткими, неровными шагами.
Глава 26
Я сидел в кресле и наблюдал, стараясь дышать тише. Её лицо было бледным, брови сведены в одну тревожную складку. Она не плакала, но в её движениях была та лихорадочная, слепая энергия, которая рождается на грани отчаяния, когда надо хоть что-то делать, лишь бы не оставаться наедине с мыслями.
− У тебя вообще мозги есть? – выдала она на ходу. – Я твоего отца похоронила, когда тебе ещё трёх лет не было! Ты обо мне подумал?
Я молчал, а по душе скребли кошки.
Без слов, на автомате, она засуетилась, собираясь куда-то. Вышла из спальни, прижимая к груди две вещи, будто священные реликвии в этой бытовой панике: бутылку коньяка с позолотой на этикетке Армения, и коробку шоколадных конфет Белочка в красивой глянцевой обёртке. У нас такие вещи водились, потому что ей на работе часто подгоняли презенты благодарные больные.
Она быстро надела своё выходное платье. Синее, с белым воротничком, которое редко надевала на люди, берегла. Движения её были резкими, отрывистыми. Молния − рывок, пояс резко туго затянут. Не взглянув на меня, не сказав ни слова, она вскоре хлопнула дверью, не забыв прихватить кожаную сумку с презентами.
Я услышал, как на лестничной клетке застучали её каблуки, быстро и звонко затихая внизу.