Бугор сидел на лавочке у своего подъезда, и это был уже не тот парень с тренировки. Он был преображен. На нём не просто одежда, а манифест.
Джинсы, настоящие фирменные, Ли или Вранглер. Они были свободными бананами. Такими, чтобы не стеснять крутых разножек и боковых ударов. Цвета сочного индиго, а на коленях и бёдрах красовались безупречно белые, призрачные разводы − следы долгой и правильной варки с хлоркой. Этот выбеленный потертостин был его главной гордостью и безмолвной проверкой на посвящённость: только свои знали, как добиться такого идеального эффекта.
Белоснежная рубашка-ковбойка с отложным воротником и нашитыми на плечи фальшивыми погончиками. На груди – болталась одна-единственная, но бьющая в глаза фенечка из конского волоса. Волосам, и конским в частности, часто приписывали магические свойства: защиту, силу животного. Ношение такого амулета было скрытым жестом уверенности в себе. Тёмная чёлка, туго взбитая лаком, спадала на лоб тяжелой, блестящей прядью.
Он был живой иллюстрацией из запретного каталога Монтана, молчаливым укором всей советской униформе.
– Ооо, – протянул он, медленно поднимаясь и окидывая меня взглядом знатока, от макушки до носков. Его взгляд задержался на моих ногах, и в уголке рта дрогнула его фирменная зловещая усмешка.
– Прикид – огонь! Моща! Но туфли у тебя, конечно, не ахти... Прям каблуки у деда стащил, что ли?
Он умолк, прищурился, что-то быстро прикидывая в уме. В глазах мелькнул азарт фокусника, готовящего сюрприз.
– А какой у тебя размер ноги?
– Летняя сорок четвёртый, бывает сорок пятый. А зимняя – всегда сорок пятый, – ответил я, чувствуя, как нарастает любопытство.
– Отлично! Бьёт! – хлопнул он себя по колену. – Пошли ко мне!
– Зачем? – насторожился я.
– Пошли, пошли! Не тормози! – он уже двинулся к подъезду, не оставляя выбора.
Мы поднялись на его площадку, пропахшую жарившимися котлетами в одной из квартир. Он ловко щёлкнул замком, скрылся в квартире, бросив на ходу:
− Сейчас!
Из-за двери донёсся сдержанный спор, приглушённый голос его матери:
− Ты с ума сошёл, это же нормальные....
Ответа я не расслышал.
Через полминуты он вышел. В его руках, как трофей, красовались ношенные кроссовки. Настоящие. Найк. Не советские кроссы, а заморская диковинка. Высокие, с мощной белой подошвой-полуторкой, в мелкий серый и чёрный узор. Боковая полоска-логотип, та самая сопля, была подтёртая от стирок и трения штанов, но священный символ угадывался без труда.
Шнурки не белые, а стальные, серые. Кросы были не новыми, но в их поношенности был шик, недоступный ни одной новой паре из Спорттоваров. Они пахли другой жизнью − свободой и стилем.
– На, примерь, – бросил он, протягивая мне сокровище.
Думая, что он дал мне их на вечер, я спокойно примерил один на правую ногу.
− В самый раз!
− Ну… И нормально! Давай сюда туфли!
− Да мне как-то неудобно!
− Неудобно… это когда размер не подходит! – Бугор скрылся в квартире, а через несколько секунд появился вновь.
− Отдашь мне чирик и они твои!
Мне обувь очень понравилась, но Найк фирма дорогая…
− Они больше стоят! – я побежал вниз по ступеням, мягко и бесшумно.
− Да ты не парься! – Бугор не отставал. – У меня отец начальник участка на Красной Звезде!
− Тогда всё понятно! Буду должен!
Майский день выдыхал последнее тепло, пахнущее медовыми распустившимися цветами акаций.
Мы шли по аллее парка: Бугор, я и ждавший нас у подъезда Шорик.
Шорик сиял, как новенький рубль. Футболка, опять с олимпийским мишкой, только новенькая и зернистого серого цвета. Брюки тоже светлые, с костюма, но на нём сидели как влитые. На ногах стильные немного заострённые туфли, накрашенные до блеска.
Волосы зачёсаны назад, и от него пахло одеколоном Саша. Терпким, неистребимо мужским. В его движениях чувствовалась собранная, пружинистая сила боксёра, слегка скованная одеждой.
− Шо, пацаны, готовы ловить волну? − хрипловато ухмыльнулся он. – Гляньте, какие девахи!
В парк поворачивали четыре девчонки. Одеты не броско, но в них было столько жизни, энергии и надежд, что они заряжали своей энергией и вырвавшимся неожиданно смехом.
Дорога наша лежала мимо Вечного огня. Он горел в каменной чаше, трепещущим синим языком, торжественно и одиноко. Мы свернули от него влево, к месту, где будем развлекаться под музыку.
И вот он открылся нам, наш храм субботнего вечера. В стороне, как отрезанный от мира остров, красовался большой бетонный пятак со сценой, окружённый широким, тёмным от воды рвом. Это была хитроумная защита от безбилетчиков, ведь чтобы добраться до рая, нужно было пройти по узкому мостику под оценивающим взглядом строгой тёти билетёрши. Сам пятак был окаймлён невысоким бетонным кольцом, словно бортиком бассейна. Из-за него виднелись только верхние части тел, до пояса. Они стояли в ожидании. Из-за такого бортика создавалось впечатление, что ты танцуешь не посреди поля.