Но был один аттракцион, который назывался Сюрприз. Мы знали его просто как клетки. Две массивные железные кабины, похожие на клетки для гигантских птиц, висели на мощных рычагах, готовые взмыть в небо по дуге. Эти рычаги с противовесами, похожи на те, что показывают в фильмах на нефтяной платформе, только клетку удерживает два таких с двух сторон.
Билетёр, с вечной папиросой в уголке рта, молча взял наши билеты на сорок копеек. Его лицо было похоже на высушенную грушу: морщинистое и равнодушное ко всему. Он лениво подошел к нашей кабинке, дернул на себя тяжелую дверь с характерным лязгом. Мы втиснулись внутрь, и ухватились за поручни.
Здесь катаются стоя…
− Не болтайтесь, а то начнёт носить по клетке… − буркнул он хрипло, но в его голосе не было заботы, лишь привычная формальность. Он захлопнул дверь, и мир снаружи стал просматриваться сквозь частую решетку. Крепкий железный шкворень с лязгом лёг на место, фиксируя дверь. Он дернул за него пару раз на проверку, удовлетворенно хмыкнул, а потом, ухватившись за ребро клетки, несколько раз мощно раскачал нас, как качели. Это был стартовый толчок, импульс.
− Поехали! – Бугор присел, раскачивая таким образом клетку, и в его глазах зажегся юношеский азарт.
Мы синхронно приседали, когда клетка шла по инерции вниз, в самую низкую точку. Потом резко выпрямлялись, отталкиваясь ногами в пол, добавляя энергии. Сначала амплитуда была маленькой, качка вялой. Но с каждым махом мы вкладывались все сильнее. Мир за пределами клетки начал раскачиваться: то видишь под собой землю, то кроны деревьев и загоревшиеся огни колеса обозрения, плывущие куда-то вбок.
Я чувствовал, как кровь бурлит в висках от нагрузки и силы инерции. Аттракцион оживал, послушный нашей силе.
Наконец кабина вышла на свечку − описала полную окружность. А потом нас понесло вниз и по кругу.
Кабина не просто качалась, она вращалась по вертикали, описывая бешеные круги. Уже не мы раскачивали ее, а она нас. Чудовищная центробежная сила впивалась в тело, бесцеремонно таща в стороны, пытаясь оторвать от поручней и вдавить в стену. Мы молчали, вся воля была сосредоточена в пальцах, сросшихся с поручнями.
Это был полет и падение одновременно, полная потеря контроля и абсолютное торжество жизни. В этом железном аду, в этом ревущем вихре я чувствовал, как начисто смывается последний налет прошлой, чужой усталости.
Я не старик, оказавшийся в юном теле. Я теперь молодой, безумный, живой, держусь из последних сил за поручни, и мы с Бугром орём что-то нечленораздельное, на чем свет стоит, и этот рёв тонет в грохоте железа и в гудящей крови.
Думаю, клетку до нас так ещё никто не раскачивал.
А внизу, у входа, стоял Шорик. Он отнёс пустые стаканы к прилавку кафетерия, а сейчас стоял и наблюдал за нами.
На его лице играла ухмылка, снисходительная и немного завистливая. Эта хаотичная вакханалия в железной клетке была не совсем его стихией. Его стихия ждала впереди − ровный бетон танцпола. Но глядя на нас, он, кажется, понимал этот кайф.
Мы вышли из клетки на подкашивающихся ногах, с головой, полной ветра и восторга. Земля под ногами казалась странно неподвижной. Двинулись к танцевальному пятаку, где уже начиналось шевеление. На узком мостике через ров дежурила билетёрша. Тётка с суровым лицом и неизменной пачкой талончиков в руке, цепким взглядом оценивавшая каждого проходящего. Со сцены доносились пробные удары по барабанам, гудение усилителей. Музыканты в клетчатых штанах и ярких рубахах сновали по сцене туда-сюда, настраивая аппаратуру.
Народу на площадке уже набралось несколько десятков. Здесь был весь спектр провинциальной моды восьмидесятых. Парни в узких, почти обтягивающих джинсах-дудочках, в рубахах с внушительными воротниками или в футболках. На ногах либо туфли, либо кроссовки. Девчонки в юбках с воланами или плиссированных, реже в джинсах, в блузках с фонариками на рукавах. Яркие, кислотные цвета — малиновый, салатовый, электрик. Волосы − высокий начёс, или просто собранные в хвост с огромной яркой заколкой. Духоподъёмные тёмные колготки в сеточку, тяжёлая чёрная подводка глаз и перламутровые тени. Это был броский, немного кричащий, но отчаянно живой наряд, за которым чувствовался дефицит и фантазия, желание выделиться из серой массы.
Мы же не спешили в эту пока ещё жидкую толчею. Самый тусняк, как известно, начнётся, когда окончательно спустятся сумерки и зажгутся парковые фонари, мягко подсвечивающие зелёную листву, а цветомузыка на сцене начнёт резать темноту зелёными, красными, синими лучами.