– Ты на клетку постоянно ходи! Ноги будут мощь!
Я кивнул, прикладывая ладонь к собственному бедру. Он был прав. Ноги и вправду за те пять минут получили такую нагрузку, какой не дала бы и часовая пробежка. Верхние мышцы бёдер, квадрицепсы, до сих пор слегка каменные, приятно тяжёлые и наполненные кровью, будто готовые к прыжку. Это было ощутимое, физическое доказательство хорошей нагрузки, которая сделает через время мышцы сильнее.
На сцене тем временем Экспресс не просто исполнял песни – они их проживали. Круглолицый солист Васёк, с микрофоном, опутанным чёрной изолентой, был не просто вокалистом. Он был шоуменом, клоуном, крикуном. Для каждой песни, особенно для этих душещипательных историй про любовь, он придумывал своё, идиотски-гениальное, финальное куплетствие. Все знали хит Мальчик с девушкой дружил и его душещипательную концовку: …Мальчик дружбой дорожил!
Но мы услышали не это. Васёк, сделав паузу, прикрыл глаза, прижал ладонь к сердцу, изображая томление, а потом рявкнул в микрофон с самой отчаянной, пьяной от музыки и власти над толпой ухмылкой:
− Мальчик с девочкой дружил… Ходил… пилил!
И бас-гитарист тут же выдал похабный, скользящий уа-уа звук, а барабанщик отколол по тарелкам. Толпа на площадке взорвалась смехом, визгом, одобрительными выкриками. Это было дерзко, глупо и совершенно гениально. В этой изменённой строчке был весь дух места – не высокопарная романтика, а простой, немного грубоватый, но искренний задор.
Парни хлопали друг друга по плечам, девчонки, покраснев, смеялись, закрываясь ладонями. Даже наша отстранённая Рита, сидевшая чуть поодаль, фыркнула, и её серые глаза на мгновение блеснули неотразимым, живым весельем.
Мы сидели на лавочке, в этом эпицентре нарастающей энергии. Темнота сгущалась, парковые фонари зажглись, отбрасывая на бетон и танцующие фигуры жёлтые, ромбические пятна.
А сцена начала выбрасывать в ночь лучи цветомузыки: зелёный луч скользнул по лицу брейкового парня, красный выхватил из темноты мелькающие ноги танцующих, синий уткнулся в низкие облака. Прохладный вечерний воздух смешивался с теплом от тел, с ароматом женских духов и дымом от сигарет со стороны.
И мы ждали, уже почти не разговаривая, просто впитывая это всё – грохот, смех, крики, свет и тьму вокруг. Ждали, когда наша ночь, настоящая, перейдёт туда, на этот бетонный пятак, полный жизни, и нас уже не удержать будет на этой лавочке.
Пока Васёк на сцене орал свою переделанную правду песни Машина времени Поворот, мы влились в эту движущуюся массу. Лида и Оксана сразу же пустились в пляс, завлекая за собой Бугра и Шорика. Я немного задержался с краю, осматриваясь. Рита стояла рядом, слегка покачивая плечом в такт музыке. Её взгляд был направлен на того самого брейкера, но в её серых глазах читалась не восторг, а спокойная, почти аналитическая оценка. Потом она повернула голову, поймала мой взгляд. И вдруг едва уловимо, уголок её губ дрогнул.
Не улыбка, а намёк на неё, общий, на двоих, на всю эту нелепую и прекрасную суету. И в этот миг цветомузыка, наконец, выстрелила в темнеющее небо первым мощным лучом, изумрудным, который на секунду выхватил из темноты её белые волосы, моё растерянное лицо и безумно крутящегося парня в клетчатых штанах, затерявшегося в этом водовороте звука, света и начинающейся ночи.
Глава 27
Мой взгляд, скользивший по толпе, зацепился за узкий мостик через ров – единственный вход на наш остров. У билетёрши, с её каменным лицом, стоял парень, протягивавший билеты. Это был Есенин. Так его прозвали, потому что фамилия его была Сенин. Он не был спортсменом. Среднего роста, одет он был неброско, но в тему. Тёмные штаны и светлая рубаха. Его роль в иерархии была ясна и незавидна: практически он был шестёркой, тенью Артапеда. Сейчас он с важным видом, словно камергер, пропускающий гостей, предъявлял билеты, оглядываясь через плечо на того, кто шёл следом.
А там шёл Артапед.
Он словно разрезал собой толпу у мостика, даже не прикладывая усилий. Чернявый, с сухим, жилистым лицом. Волосы чёрные, короткие, ёжиком. Он был долговязый, под метр девяносто, и вся его фигура была собрана из длинных костей и упругих сухожилий. Особенно руки. Длинные, как плети, с крупными, узловатыми кулаками, которые даже в расслабленном состоянии выглядели как оружие, привыкшее держать противников на почтительной дистанции. Одежда его кричала о фирме и превосходстве, но без кричащей пестроты: спортивные штаны из какого-то шикарного, мягко поблёскивающего в свете фонарей тёмно-синего материала, простая серая футболка без принтов, обтягивавшая плоскую, но широкую грудную клетку, и белоснежные, явно импортные кроссовки с синей полосой. В этом был свой шарм. Шик человека, которому не нужно ничего доказывать яркими цветами.