Я вскакиваю с места, весело хватаю Луку в охапку и бегу в дом, всё ради того, чтобы вновь не поссориться с Тадичем. Иногда у меня руки трясутся от отчаяния, хочется ответить ему, сказать, что мне все надоело, забрать сына и убежать, чтобы никогда больше его не видеть. Он меня изматывает своей непреходящей ненавистью.
Сын тонко чувствует моё настроение, глаза готовы наполниться слезами, он думает, что сделал что-то не так, поэтому мама не смотрит на него и сосредоточенно оттирает засохшее пятно с рукава его рубашки. Лука ещё такой маленький, не может ладно выразить свои мысли, но они ясно отражаются в его очах – таких же красивых, как у его отца. На меня этот малыш совсем не похож, может, только формой губ.
- Солнышко, мама на тебя не злится, - наконец говорю я, убедившись, что мой голос не дрожит, злость волной прокатилась по позвоночнику и растворилась. Для убедительности звонко целую его в лоб.
Лука моментально преображается, теперь он счастливо улыбается, глазки исчезают за щёками. Люблю его до сумасшествия!
Мы возвращаемся к обеденному столу. Жданов сидит, закинув ногу на ногу, и задумчиво смотрит на Милана, который едва поднимает голову при нашем появлении. Обедать на лужайке под огромным дубом, росшим на заднем дворе дома Тадича, было одно удовольствие, чистый альпийский воздух, насыщенный запахами уникальной природы вокруг, содействовал появлению аппетита. Но стоило мне увидеть отца своего ребёнка, как внутри всё сжималось – пропадало желание не только есть, но и находиться там.
Я не знала, сколько должны были продолжаться мои путешествия из Москвы в Стрезу и обратно, сколько я должна молча проглатывать оскорбления и плохо скрываемую ненависть, но я ждала. В контракте, присланном четыре года назад Тадичем, был один любопытный пункт, где говорилось, что раз я не могу воспитывать своего сына вместе с Димой, то и он, Милан, не сможет этого сделать; если он женится и приведёт другую женщину в свой дом, то Лука тут же будет передан мне, навсегда. И я ждала терпеливо, что Милан женится, что я смогу забрать, наконец, сына к себе, в Москву…
Лука всё так же не отлипает от меня, крепко держится ручкой за мою юбку.
- Бедный ребёнок, - вздыхает Милан, переворачивая страницу газеты. – Знал бы он, что его мать не способна хранить верность. Ни своим словам, ни мужчинам.
Я открываю рот, чтобы сказать ему в ответ что-то резкое, но вовремя спохватываюсь, заметив, как сильно сжал мою руку Лука. Тадич встречает моё очередное поражение с язвительной ухмылкой и, похоже, даже наслаждается тем, как я беспомощно кидаю в него испепеляющие взгляды.
- Мы с сыном прогуляемся, здесь невозможно находиться, - говорю я.
- Ура! Гулять! – больше всего на свете Лука не любил сидеть взаперти в четырёх стенах.
- Я с вами, подвезу вас до парка, - вдруг предлагает Виктор Васильевич, всё это время тихо наблюдавший за нами. Друзья обмениваются только им понятными взглядами, я так полагаю, он получил одобрение от Тадича.
Всю дорогу я думала, с чего начать разговор. С одной стороны, понимала, что не имею права жаловаться на что-либо, а с другой – не могла больше терпеть, мне нужно было выговориться, понять, что делать, чтобы избегать неприятных ситуаций.
Сынок, увидев других детей на полянке, уже забывает о страхе потерять меня из виду и убегает навстречу к новым открытиям. В парке, расположенном вокруг одной из местных достопримечательностей, сегодня, на удивление, малолюдно, обычно здесь всегда много туристов и местной молодёжи прогуливается.
- Виктор Васильевич, я запуталась, - жалобно вздыхаю я, не забывая следить за Лукой, склонившимся над кроссовками, у него развязались шнурки.
- Я могу вам помочь? – спрашивает Жданов. Его улыбка всегда получается такой мягкой и трогательной. – Нет, не так. Я очень хочу помочь вам, двум дорогим мне людям, но не уверен, что имею право вмешиваться.
- А почему вы так заботитесь о нас? – этот вопрос давно мучил меня, а сегодня он мне показался вполне уместным.
Жданов никогда не рассказывал о себе, своей семье, почему такой умный, красивый мужчина один. Я чувствовала, что за этими грустными глазами скрывалась большая история с тайнами и не исполненными желаниями.
- Я вас люблю, - выдержав длинную паузу, отвечает Виктор Васильевич. Сначала я подумала, что он меня не расслышал. - Вас и Милана. Кроме вас, у меня никого нет. Я вас считаю своей семьёй.
- Но…
- …поэтому хочу помочь вам, - Жданов не даёт мне задать ещё один вопрос. Видимо, ещё не пришло время раскрыть мне душу. – Если я поговорю с ним, вы обещаете, что будете вести себя с ним мягче и относиться с пониманием? Ведь ваши ссоры плохо отражаются на ребёнке.
Мне ничего не оставалось, как молча кивнуть. Этому человеку, свидетелю моих взлётов и падений, я прощала менторский тон и доверяла больше, чем себе.